К мрази

[watermelon83]

Люди обыкновенно оценивают себя довольно высоко — и это понятно, ведь про окружающих мы твёрдо знаем, что все сволочи, а наши достоинства досконально известны лишь нам самим, — но высшую из самооценок я встретил в тюрьме.

И начать надо с того, что уголовники — имею в виду настоящих подонков, людей с криминальным складом ума, — это вообще-то самые омерзительно жалостливые к себе существа на свете.

Сколько я их видел вблизи? Сотни, во всяком случае, много больше на бумаге — в виде показаний, апелляций, просьб, — и ни разу, ни в молодых, ни в старых не замечено мною было ни грамма раскаяния.

А я — человек наблюдательный.

Зато жалости к себе, любимым — как у тысячи капризных детей на каждого. Да и вся их эта каторжная «культура», всё это сопливо-слезливое «и сизый полетел по лагерям» — что, как ни плачущий гимн самим себе, упырям?

Но я немного отвлёкся на любимую тему, а читатель ждёт наглядного примера, с ноги на ногу переминается читатель, фыркает. Не надо нервничать — уже спешу, пишу. Было это в десятом, кажется, году, я работал с апелляцией осуждённого к высшей мере.

Не старый ещё, крепкий жлоб чуть за пятьдесят: очень бодрый, бойкий, осуждённый «ни за что, по беспределу». Первый крупный срок отсидел за то, что завалил из ружья сожительницу, прямо на глазах её малолетнего сына — второй тоже светил за «бабу».

Было так: мой лисичанский земляк повёл двух молодых коллег обносить богатый дом и в процессе грабежа хозяйку ударили ножом, отчего она истекла кровью. Подельники показывали на жлоба, а он — на чью-то случайность и пристрастие судьи.

Я смотрел на него, добродушно улыбаясь, через решётку, а про себя дивился — ни тени сочувствия, всё только о себе, оклеветанном судом. Наконец, спросил его: за что же вас так судья не возлюбил, почему?

Этот мешок дерьма, по всем документам считавшийся человеком и гражданином, выдержал небольшую паузу и веско сказал:

— Я не последний человек в городе. Убрать хотят накануне выборов.

(с)