watermelon83

Владимир Зеленский: Украина располагает данными о подготовке дополнительной мобилизации в России

...

Потенциально опасное решение, и если оно будет принято, то настроение в Кремле довольно отчаянное. Опасное, потому что вольет в российскую армию десятки (сотни?) тысяч людей, что не хотели идти на СВО.

В 2022 году частичная мобилизация прошла относительно успешно, но тогда «чмобы» отправлялись на фронт в совсем другой атмосфере. И сам фронт был другим — меньше дронов, больше кадровых войск. Поэтому все пополнения употребили и переварили.

Другой вопрос, что победы РФ это не принесло, однако армейских бунтов тоже не случилось. Но это было тогда — росла военная экономика, по трупам шло наступление, и многим казалось, что уже «вот-вот». Как это будет теперь?

Нынешняя путинская армия, с ее уголовным менталитетом и «войной ослов» — не самые лучшие мехи для нового вина. Мобилизация вполне может расшатать ее окончательно, хотя ставить на это все пятаки я не берусь. Все-таки карательные структуры РФ этой войной почти не задеты.

Способны ли эти структуры подавить крупный армейский бунт? Теоретически — вполне, на практике… ну, кейс Пригожина тут не показателен — своего «Вагнера» у этих «чмобов» не будет. Куда опаснее для Кремля окажется пассивное неповиновение — и тут уже все будет зависеть от «ростовских крошек».

В любом случае, эта волна не сможет тешить себя иллюзиями о том, что их призвали для победы. Каждый будет понимать, что от него требуют рисковать жизнью ради продления «планомерной» СВО еще на сколько-то ВОВов. Этим не вдохновляют, прямо скажем.

Солдатская психология в таких случаях всегда выбирает делать ноги или поднимать руки, так что товарищу Герасимову надо заранее озаботиться усилением разного рода заградотрядов, роль которых сегодня выполняют бойцы, финансово защищенные от «штурмов».

Но это все в общем, умозрительно, а так, подозреваю, что Владимир Владимирович опять поразит всех экспертов-аналитиков, приняв очередное половинчатое решение: мобилизовать будут, но «малыми пакетами», просто чтобы уложиться в нынешнюю месячную норму.

Ну а где норма, там и все нормально. Армия примет новичков с распростертыми объятиями и боевыми задачами, а россияне смогут еще какое-то время не смотреть себе под ноги.

Затянувшееся вестеросское Средневековье Мартин объясняет климатическими условностями планеты. Дескать, какого развития вы ожидаете, если зима длится и пять, и десять лет?

Причем упор сделан на техническую отсталость, а то, почему за несколько тысяч лет у местных феодалов не появилось ни цеховиков, ни бюргеров, ни купечества — совершенно непонятно. Что, при настоятельной необходимости создавать огромные запасы на зиму — не возникают города?

Так они в мире Мартина возникают, причем сплошь огромные, каких в наши Средние века было наперечет. Столица — полмиллиона человек, Старомест — поменьше, но тоже на сотни тысяч. В реальной жизни такая концентрация людей породила бы массу последствий, а в саге мы встречаем только «оленьих людей», которых карлик Ланнистер приказал перебить накануне битвы при Черноводной.

Чего, где? Коммунальная революция, вольные города, где это все?

Местный феодализм вообще напоминает бескрайнюю лужу глубиной в пару сантиметров. Рассказы о тысячелетних, непрерывных династиях, все представители которых, что те собаки, отличались характерными качествами (Ланнистеры гордые, Баратеоны вспыльчивые, Старки суровые и пр.), соседствуют с феодальной лестницей в три ступеньки.

Я не разбираю это детально, потому что разбирать особо нечего: восприятие автором саги истории вообще довольно примитивно, это уровень образованного англоязычного либерала, не выше. Но на одном моменте можно остановиться подробнее — где, мать его, парламенты, сеймы и прочие штаты?

Что, лордов не хватило? Или места? Или времени не было, ведь у местной элиты так много дел, например… ну, эээ… или вот!.. а, нет.

Иронично, что выписывая аналог Англии, Мартин практически не упомянул ничего, что хоть как-то могло бы свидетельствовать о значении феодалов для этого самого вестеросского феодализма. Максимум, что им светит — раз в триста лет собраться по случаю местной Прагматической санкции — или пять мест в королевском совете.

Негусто, но с числами у Мартина вообще беда: несколько сотен наемников Тайвина Ланнистера за несколько месяцев выжигают большую часть Речных земель — центральную часть королевства размером, сука, с континент. Такое бы и в нашей Англии не удалось, даже если бы Клиган с Хоутом не смыкали глаз, поджигая все вокруг, а уж в Вестеросе…

А армии? Двадцать, тридцать тысяч, причем большая часть — вчерашние крестьяне, только что от сохи. Регулярные армии есть только у городов Эссоса, которым почему-то не помешала долгая зима. Почему эти «наследницы Валирии» еще поделили между собой Вестерос — совершенно непонятно.

Про церковь Семи и говорить нечего — это дохлая курица, а не католицизм. Ни владений, ни целей, ничего. Терпят «старых богов», позволяют проповедовать рглорианцам — да когда такое бывало? От Его Воробейшества вообще отделались взрывом и монстром Франкенштейна.

Убожество. Мартиновский мир, что оживленная лошадка из детского рисунка — бедняга сразу умрет в муках, едва успев сделать первый вздох. Жить это точно не будет ни при каких условиях.

Обстановка в Эссосе, с его республиками Возрождения и рабовладельческими городами Древнего мира, тоже не шибко лучше, но об этом уже в следующий раз — большой палец устал, большой палец отдыха хочет.

Читать газеты я начал очень рано — с утра, когда бегал в курятник, при развитом социализме числившийся сараем. Дело было в Лисичанске, где-то между первой обороной и первым взятием Белого дома в Москве: желая накормить внука, дедушка (инженер-электрик) и бабушка (бухгалтер-еврейка) решили завести пяток кур.

С тех пор я отношусь к этой птице с большой любовью и отвергаю широко распространенное мнение о ее глупости. Что же до печати, то в сарае лежали перевязанные бечевкой подшивки «Правды» за девяностый — девяносто первый годы. Использовались они для хознужд, мною же — для чтения.

Надо сказать, что читать эту газету было очень скучно. Мне шел первый десяток, я хотел найти признаки умирания советской империи, но ничего этого в ленинской «Правде» не было. Там были статьи про рост наркомании в американской армии, про националистически настроенную польскую молодежь, призывавшую «двинуть танки на Волгоград» и т. п. чушь, написанная казенным языком.

Как это годами читали взрослые — Бог весть.

Из критического мне запомнилась лишь карикатура, на которой советскому милиционеру было приказано догнать преступника, но, поскольку бензина не было, он делал это на своих двоих. Это, как я впоследствии понял, был пример конструктивной критики: с одной стороны, читатель узнавал, что милиции не хватает средств, с другой — оставался спокоен насчет криминогенной обстановки.

Куда интереснее было читать подшивки журналов «За рулем» и «Вокруг света» за тот же период, плюс минус пару лет до развала СССР.

Автомобильный журнал велся тогда очень хорошо, особенно меня радовали разного рода классические автомобили, рисунки которых помещались на форзаце. Статьи были много смелее и интереснее правдинских — мне запомнилась фамилия какого-то столичного милицейского начальника, люди которого грубо разогнали начинающих советских байкеров. Журнал поддержал последних (!), а фамилия милиционера была Бардак.

Пусть теперь скажут, что говорящие фамилии — это XVIII век, Бомарше. Ага.

«Вокруг света» помещал рассказы иностранных авторов, некоторые казались мне довольно жутковатыми: например, история про кинотеатр во Франции, во время каждого показа произвольно убивавшим одного из зрителей способом, копирующим смерть на экране. Статьи и фото тоже были неплохими, я их частенько перечитывал.

А вот «Работницу» я осилить не смог. Зато был какой-то медицинский журнал, где для читателей вроде меня помещались истории про мальчика Стобеда (с тех пор я с опаской пользуюсь печкой). Местная лисичанская пресса, выписываемая нами, особо не радовала, но в каком-то из номеров редакторы поместили знаменитые предсказания Нострадамуса, ходившие тогда по всему бывшему Союзу.

Предсказания, откровенно говоря, пугали, потому что уже в 1996 году Париж должно было снести взрывом ядерной станции. Впоследствии я нашел этот текст, но могу поклясться Калугой, что наш лисичанский вариант от него немного отличался. В главном они, впрочем, оказались правы: США действительно завязли в войнах с мусульманами, а Китай стал мировым лидером — и просто, и по робототехнике.

Вот.

Так продолжалось где-то до пятого класса, а потом у меня завелись очень приличные карманные деньги, и газеты с журналами стали моими ежедневными спутниками. Но об этом уже в следующий раз, не сегодня. Сегодня будем пить монастырское пиво и есть такие же колбасы.

- печальная история маршала Базена в скольких-то частях.



В отличие от аристократов Мак-Магона и Вимпфена, Франсуа Ашиль Базен пользовался репутацией человека из народа. Выходец из среднего класса, внебрачный сын галантерейщицы и военного инженера, он не сумел пойти по стопам отца, провалив поступление в Политехническую школу, — и в двадцать лет начал карьеру рядовым пехотинцем. За год до этого во Франции отгремела Июльская революция, покончившая с Бурбонами, но опасения европейских правительств не оправдались: Луи-Филипп, первый и последний представитель Орлеанской династии на троне, был немолодым, миролюбиво настроенным монархом, предпочитавшим войне игру на бирже.

К счастью для честолюбивых молодых военных, у Франции уже был Алжир, доставшийся ей благодаря сочетанию военно-стратегических расчетов и глупости последнего бурбонского правительства, надеявшегося предотвратить Июльскую революцию небольшой колониальной войной. Карлу X завоевание Алжира, как известно, не помогло, но на карьере Базена сказалось самым благоприятным образом. Для армии Алжир стал суровой школой войны, приучавшей к решительным атакам и постоянной готовности к внезапному нападению врага. В Африке, поочередно служа то в королевских войсках, то в Иностранном легионе, наш герой был ранен и за несколько лет дослужился до лейтенанта.

Затем была иберийская интермедия — «прокси-война» Англии и Франции с державами Священного союза, на которой последние выступали на стороне испанских и португальских инсургентов-консерваторов, тогда как Лондон и Париж поддерживали либеральные правительства Мадрида и Лиссабона. Базен вновь зарекомендовал себя как храбрый, не особенно рассуждающий, но дельный офицер-практик. При всех различиях двух этих театров военных действий можно отметить нечто общее: быстрый, маневренный и отчасти иррегулярный ход боевых действий с участием не слишком крупных отрядов. Испания оказалась для Базена удачным местом — испанцы аттестовали его наилучшим образом, предопределив дальнейшую карьеру.

В сороковые годы молодой офицер продолжил воевать с алжирскими племенами, к 1848 году выйдя в подполковники. Падение Орлеанской монархии не помешало продвижению по службе: к началу Восточной войны за его плечами был опыт командования регулярным полком, дивизией и войсками Иностранного легиона. Это было по всем меркам выдающимся, но вовсе не невероятным достижением. В конце концов, в преимущественно «плебейском» офицерском корпусе французской армии, с революционно-наполеоновских времен традиционно недолюбливавшем командиров «из благородных», Базен был типичным явлением. Офицеры и солдаты предпочитали, чтобы ими командовали люди того же круга — выходцы из «простых» или традиционно военных семейств.

( Read more... )

В воскресенье Роман Романович с папой и мамой пошли гулять в лес. Раньше в этом лесу бывал только папа, да и то проездом (на горном, как козел, велосипеде), но сегодня был особенный день. Сегодня Роману Романовичу выдали матросскую форму, вежливо усадили в кресло и отвезли в лес.

По прибытии Роман Романович степенно вышел из машины, но не сразу. Сперва папа, кряхтя и жалуясь на спину, достал из багажника согбенную коляску, а потом долго смотрел на нее. Папа не считал себя дураком — дураками он считал всех остальных, — но развернуть коляску ему решительно не удавалось.

К счастью, рядом была мама, так что прогулка все-таки состоялась.

Романа Романовича посадили в коляску, выдали соску, тигрика, поросенка и зеленую обезьянку. Обезьянка была как настоящая, только с колесом вместо внутренностей. Это, впрочем, не мешало ей пользоваться успехом — да и мало ли людей, у которых вместо мозгов нет даже колеса? Полным-полно.

Между тем, миновав деревянный мостик, Роман Романович углубился в лес. Он с интересом посматривал по сторонам, вслушиваясь в пение птиц, а когда через гравийную дорожку пронесся хирш, — сделал большие-пребольшие глаза. Хирш действительно был хорош — не хуже своих баденских сородичей.

Вдруг мама остановилась (а с ней и коляска, и Роман Романович, и даже папа), заявив, что на дороге — змея. Нет, ЗМЕЯ — вот так. ЗМЕИЩА.

Посмотрев под ноги, папа авторитетно заметил, что это палочка, причем весьма маленькая. А мама сказала, что палочки не извиваются и не двигаются. Присмотревшись еще раз, папа согласился с обоими утверждениями — палочка действительно извивалась и двигалась. Дороги она, впрочем, не уступала.

Тогда он взял палку побольше и немножко поддел лже-палочку. От этого та задвигалась еще быстрее, причем в сторону сандалии, из которой беззащитно торчал большой палец. Потребовалось несколько секунд, миллионы нервных клеток и три парирования палкой, чтобы змея наконец-то юркнула в траву.

Хвост у нее, кстати сказать, был кем-то откушен. (Наверное, это была очень дерзкая рептилия.)

— Я словно Святой Патрик, — гордо сказал папа, бывавший в Ирландии.

А что же Роман Романович? А он уже заснул и видел дневной сон, поэтому о встрече со змеей, впоследствии оказавшейся обыкновенной медянкой, узнал только дома. Зато потом много смеялся и просил побольше каши — но это уже другая история, не про лес.

Некоторые говорят, что я — настоящий гуманист. Правильно говорят, но знают ли — насколько?

Приведу лишь один небольшой пример.

На днях, месяца два назад, поливал цветы. Многие так делают, иногда туристским способом, а я пользуюсь лейкой — цветы ведь на террасе.

Поливаю цветы, а жена мне и говорит — вот эту клумбу не поливай, тут еще ничего не посажено, один сорняк. Так она мне говорит, жена.

Что бы на моем месте сделал обыкновенный человек — не гуманист, гнида? Не полил, дальше бы пошел.

А что сделал я? А я ответил ей так:

— И что же им теперь — страдать от жажды?! Нет уж. Хочешь сорвать — сорви, но мучать не дам.

Так я сказал — и оросил из лейки по первому разряду, капель не считая. А жена залилась слезами счастья и сказала, что я лучший, благороднейший из мужчин.

Тут я, конечно, малость приврал, но прочие обстоятельства и диалог переданы точно. А потому что меня еще маленького дедушка учил листики не срывать — деревьям, мол, больно.

Так-то, думайте теперь кому лайки ставите.

Когда Гай Октавий был ещё совсем маленьким, то приходился Цезарю всего лишь внучатым племянником. Возмужав, он показал, что способен на большее, и был произведён в сыновья диктатора. Не удивляйтесь — такое случалось, а в Египте вообще сестёр за братьев выдавали. Смертность была сильной, медицина слабой, и кровных наследников на всех не хватало.

Печальное известие об убийстве Цезаря застало Октавия в Иллирии. Отпустив в знак скорби бороду, он вернулся в Италию и тихо попросил выдать ему причитающееся наследство — статус, казну и клиентуру покойного. Момент для этого, надо признать, был не самый подходящий — в Риме тогда творилось чёрт знает что.

Убийца Цезаря Брут бегал по городу с окровавленной тогой и истерически зазывал всех под республиканские знамёна. Цицерон хлопотал о примирении, как курица над разбитым яйцом, а возглавивший цезарианцев Марк Антоний — плотоядный солдат с блестящими губами — лениво ожидал подхода своих легионов.
— Ничего не знаю, — нагловато посмеиваясь, отвечал он худенькому и невзрачному Октавию, — много вас тут таких шляется, наследников. Ступай отсюда, а то ещё прибьют ненароком.

Но Октавий, хоть и был тщедушен, а в драке вял, однако же совсем не прост. Не испугавшись широкой шеи и глубоких шрамов Антония, он стал действовать решительно и смело. Вступив в тайный союз с Цицероном, Октавий взял себе имя, отчество и фамилию приёмного отца, выйдя с ними к римской толпе.
— Я ваш Гай, ваш Юлий Цезарь, — сказал он, — ваш Октавиан. Узнаёте ли вы меня?
Это было рискованным шагом, но наученные Цицероном люди стали громко кричать, что узнают, что очень любят и что сам покойный не был так похож на себя, как Октавиан на него. Заслышав это, другие римляне стали приветствовать наследника, а сконфузившийся Брут бежал к Филиппам и там зарезался.

Оставался ещё Марк Антоний, однако на поверку оказалось, что грозным в нём был только рык. Ленивый и простоватый, он сумел только отрезать голову Цицерону, после чего охотно пошёл на соглашение с Октавианом. Взяв себе должность консула и восточную часть римских владений, Антоний уплыл к египетской царице Клеопатре, до которой всегда был падок.

Засев в Риме, Октавиан Август извёл остатки аристократической партии, добил угнездившихся в Иберии республиканцев и построил флот. Антоний же вёл расслабленный образ жизни — женился на Клеопатре, неудачно воевал с парфянами и купался нагишом. За это его частенько высмеивала римская печать, на что Антоний всегда реагировал одинаково: сердился.

Тщеславная Клеопатра частенько попрекала супруга бездельем. Это была вздорная женщина, убившая двух мужей и такое же количество братьев.
— Разлёгся с утра, — ворчала она, стараясь побольнее уязвить Антония, — бока полощет. Октавиан вон — и Сицилию взял, и Карфаген починил, а мы даже в Грецию к моим родственникам съездить не можем. Ой, дура я была, дура!
Уязвив мужа, она, довольная, уходила гладить Сфинкса.

Между тем, не дождавшись нападения, Октавиан сам взялся за дело. Для начала он отправил в Александрию порицательное письмо, назвав Антония уже не римлянином, а изнеженным восточным сластолюбцем, гнидой. Муж Клеопатры не глядя разорвал папирус, но предусмотрительный Октавиан оставил себе одну копию, зачитав её в Сенате. Тогда разразился страшный скандал, и началась гражданская война.

Борьба с самого начала была не равна, потому что у Октавиана имелись закалённые легионы, деревянные триремы и опытные полководцы. У Антония же всё было сырым, и только Клеопатра оставалась ещё тёплой. Кое-как доплыв с ней до мыса Акций, он вступил в сражение с римским флотом, но некстати засмотрелся на жену и позорно проиграл.

Оставив Грецию и армию, парочка вернулась к пирамидам и решила покончить с собой.
— Вместе? — спросил Антоний. — Вместе! — отвечала ему Клеопатра и, поплакав над телом любимого, дождалась прибытия римлян.
Надежды её, однако, оказались напрасны — Октавиан ходил по Александрии и примерялся к мебели, а на египетскую царицу смотрел как на деталь своего грядущего триумфа. Не выдержав такого унижения, Клеопатра раздобыла змею и закусалась до смерти.

Кстати. Мы все о большом, да о великом, а кто вспомнит про маленького человека? Я. Я вспомню, потому как и сам мал.

Так вот, сравнивая ближний, но малый круг диктаторов и демократоров XX века, следует признать, что среди первых с большим отрывом выигрывал Гитлер, а среди вторых явного фаворита не было.

Говоря проще, в качестве условного шефа (не вождя!) вы бы выбрали фюрера, а не Сталина и Муссолини. Почему? Потому что рейхсканцлер, что тот шварцевский дракон, — любил простых людей, не шутя заявляя, что у немецких пролетариев лица благородней, чем в английском парламенте. Допустим, в те времена нечто подобное заявляли многие, но Гитлер и в самом деле был очень участливым боссом.

Ну какой еще шеф соберет вдруг всех своих секретарш, слуг, любимую кухарку и шофера, чтобы за государственный счет показать им Польский поход? На бронепоезде. Фюрер прилично платил, не скупился на комплименты и никогда не обижал своих подопечных. Чего там, первый шофер рейхсканцлера с интересной фамилией Шрек по совместительству был еще его приятелем (и телохранителем).

Приятельствовал с фюрером и его личный фотограф Гофман, нащелкавший как-то Гитлера в разного рода смешных обстоятельствах — и выпустивший соответствующий фотоальбом. Фюрер в быту, так сказать, — представьте себе какого-нибудь советского человека, решившего поделиться с согражданами товарищем Сталиным без сапогов, френча и трубки.

Вот Муссолини, хоть и социалист в прошлом и противник всего «буржуазного» (под это определение у дуче попадало буквально все, что ему не нравилось, — например, привычка разделять рабочий день обедом), а к прислуге, обслуге и прочему «малому народцу» относился с ледяным равнодушием. Личный шофер вождя фашизма пожаловался как-то, что за пятнадцать лет Муссолини перекинулся с ними от силы десятком слов.

Секретарш и сотрудников дуче тоже никто не угощал печенюшками, не возил с собой в Оберзальцберг, а в данном случае — на виллу Торлония или в замок Рокка-делле-Каминате. Муссолини терпел прислугу, но к себе никогда не подпускал и абсолютно не интересовался тем, что за люди обеспечивают ему возможность творить историю, не отвлекаясь на всякие мелочи.

Сталин... Ну, этот своих людей просто убивал. Да, Гитлер и Муссолини тоже старались в данном направлении, но все-таки возможность бывать у них на виду давала известные гарантии. У Кобы же все было наоборот: если вы, конечно, не Валечка Истомина (но тогда придется выполнять и другие обязанности, а это бывает не совсем удобно).

Иначе сказать, если фюрер предлагал приличный соцпакет, горячий чай и радушие, а дуче — один только пакет, то советский генсек играл с «ближними» в безвыигрышную лотерею.

Хорошо, а что по Черчиллю и Рузвельту? Англичанин мог быть невыносимым, но его все-таки любили. В хорошем настроении он был мил, а плохое у Черчилля случалось не так часто. Обычно он обращался с прислугой и помощниками с парадоксальным сочетанием фамильярности и вежливости, присущей лишь настоящим британским аристократам.

Рузвельт был куда менее придирчив. Большую роль играл недуг американского лидера, возлагавший на его окружение ряд дополнительных обязанностей и ограничений. Это создавало по-настоящему интимные — в старом, в старом значении этого слова! — отношения в ближнем кругу, так что, учитывая большие возможности США, из двух лидеров «свободного мира» вы бы, наверное, все-таки выбрали президента, а не премьера.

А ведь были еще бедолаги, которым приходилось работать с Чан Кайши.

Подданный Российской империи Алексей Александрович Гольденвейзер был киевлянином, юристом, социал-демократом и, как следствие, евреем. Этот прискорбный факт не помешал ему читать лекции по теории права в Киевском университете. Меж тем, случились Февральская революция, Октябрьский переворот, а за ними — война петроградского Совнаркома с киевской Центральной Радой и австро-германская интервенция.

В мае 1918 года адвоката Гольденвейзера срочно вызвали в Белую Церковь: немцы арестовали заместителя городского головы, председетеля местной думы и еще одного депутата, обвинив их в подрывной антигерманской пропаганде. Все трое были евреями, социалистами и большими говорунами, а теперь их ждал военно-полевой суд. Однако, поскольку немцы и сами толком не понимали, кто они — интервенты или оккупанты, то к делу привлекли защитника.

Спустя пару лет Гольденвейзер вспоминал, как приехал в штаб расположенной в городе дивизии, где его принял Gerichtsoffizier Флеш.

Лейтенант Флеш принял нас вежливо, но с глубоким сознанием своего величия. Дело, к счастью, должно было слушаться только через неделю, и, хотя показать сами акты Флеш обещал только перед заседанием, но из разговора с ним мы составили себе приблизительное представление о том, что ожидает нас на суде. Сам Флеш был великолепен в истинно-прусском апломбе своих непогрешимых суждений. Разумеется, обвиняемые были виновны во всём, что им приписывают; и, разумеется, ничего другого нельзя и ожидать от этой городской управы, состоящей из русских социалистов. Дума занимается только политическими разговорами и агитацией. А все отрасли городского хозяйства — и в том числе, как он выразился, «das Bordellwesen», — совершенно запущены.

Спустя неделю молодой юрист вернулся в Белую Церковь.

На следующее утро, перед заседанием, мы успели наскоро просмотреть протоколы допросов и уяснили себе уязвимые места обвинения. Оно было целиком построено на показаниях полицейского чина, присутствовавшего в заседании Думы, но сидевшего у выходных дверей и часто покидавшего зал, чтобы подышать воздухом. У немцев, на основании малограмотного доноса этого урядника, создалось впечатление, что это собрание было чем-то вроде митинга.

Поругивали гетмана и немцев, при которых их перестали грабить и убивать. Обычная детская болезнь розовой левизны, волчьи всадники Шкуро и буденновская конница это исправят. Тем не менее:

Наши защитительные речи суд выслушал с вниманием. К нам вообще относились корректно и с видимым любопытством. Бравый майор, председательствовавший в суде, только один раз остановил моего коллегу. Несмотря на все эти признаки, я лично не сомневался в обвинительном вердикте. Отношение судей к подсудимым — как к русским, революционерам и евреям — было явно враждебным.

Флеш, подзадориваемый наличностью защиты, изо всех сил старался добиться обвинения. Казалось, что, каковы бы ни были результаты следствия, приговор должен был прежде всего поддержать немецкий престиж и уж, во всяком случае, не оскандалить Флеша. С большим волнением возвратились мы поэтому в зал, когда нас позвали для объявления приговора.

— Суд постановил, — заявил Флеш, — признать подсудимых оправданными. У суда имеются подозрения, что речи возмутительного содержания действительно были произнесены. Но следствие не дало тому достаточных доказательств.

«Немецкая добросовестность за себя постояла», — подумал я, услышав этот неожиданно приятный приговор.

Алексея Александровича никак нельзя было считать симпатиком Германии, но с вершин нашего послезнания многое читается с грустной улыбкой:

Немецкие военно-полевые суды налагали на подсудимых очень тяжкие наказания: пять лет тюрьмы за пустяшный проступок Гельфмана, два с половиной года тюрьмы за нарушение приказа о выдаче оружия и т.п. могут служить тому примерами.

Впрочем, Гольденвейзер признавал, что «свидания разрешались довольно либерально; в частности, я, как защитник, имел всегда доступ к своим клиентам», а «если сравнить эти суды с остальными формами политической расправы, которые практиковались в то время, то придётся признать, что это была ещё наилучшая форма».

Как я уже неоднократно говорил, писал и думал, человек не должен жить в многоквартирном, многоэтажном «доме». Человек — заслуживает лучшего. Человеку нужен свой дом, а лучше всего — замок. Человек из замка никогда не подхватит присущих тесным городским кварталам пороков, а именно: педерастии, левизны, узких плечей и таза.

Нет, господа. Гордым орлом окинув свои владения с башни, он спустится вниз, милостиво кивая челяди и собравшимся по дворе просителям. Такой человек действительно звучит и выглядит гордо. Он — феодал, а не какое-нибудь социал-демократическое говно в кедах. Такой человек конечно будет голосовать, но брезгливо — и только за правых.

Вот и фамилия Танн в XIII веке поддерживала не нюрнбергских бюргеров, а императора Фридриха II, который «Чудо мира», облыжно именовавшийся еретиком. Когда же император помер («дал гогенштауфеновского дуба») во время очередной военной кампании в Италии, тут-то Нюрнберг и взял реванш над фон Таннами.

Тихой и громкой сапой выживали они эту фамилию из родного бурга, вокруг которого возник городок с оригинальным названием Бургтанн. В какой-то момент Танны вынуждены были даже бежать из замка, прежде его подпалив, но в конце концов нашли выход и продали имущество баварскому герцогу. Нюрнбергу пришлось отступиться и до Тридцатилетней войны в Бургтанне было достаточно спокойно.

Потом — нет, потом были имперские войска, шведы и безработные художники, один из которых в двадцатые годы двадцатого века сдавал помещения своим менее удачливым коллегам. С восьмидесятых замок перешел в руки общины, каковая проводит в нем разного рода фесты. Что? А, куда делись Танны — с ними все в порядке, они вымерли еще пять веков назад. Естественным путем.

Это была база.

Что же до частностей, то я заезжал в Бургтанн по пустячному делу, а замок нашел случайно. Был праздный день и ни башня, ни музей не работали. Зато можно было подняться на замковую стену, поснимать виды (я так и сделал). Если присмотреться, то отсюда можно увидеть Дильберг, но можно и не увидеть. Что еще? Гудел ветер, внизу парила цапля.

з.ы. Остальное тут.