watermelon83 (![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png)
watermelon83) wrote2026-05-28 09:51 am
watermelon83) wrote2026-05-28 09:51 am
Человек, маршал, предатель
- печальная история маршала Базена в скольких-то частях.
В отличие от аристократов Мак-Магона и Вимпфена, Франсуа Ашиль Базен пользовался репутацией человека из народа. Выходец из среднего класса, внебрачный сын галантерейщицы и военного инженера, он не сумел пойти по стопам отца, провалив поступление в Политехническую школу, — и в двадцать лет начал карьеру рядовым пехотинцем. За год до этого во Франции отгремела Июльская революция, покончившая с Бурбонами, но опасения европейских правительств не оправдались: Луи-Филипп, первый и последний представитель Орлеанской династии на троне, был немолодым, миролюбиво настроенным монархом, предпочитавшим войне игру на бирже.
К счастью для честолюбивых молодых военных, у Франции уже был Алжир, доставшийся ей благодаря сочетанию военно-стратегических расчетов и глупости последнего бурбонского правительства, надеявшегося предотвратить Июльскую революцию небольшой колониальной войной. Карлу X завоевание Алжира, как известно, не помогло, но на карьере Базена сказалось самым благоприятным образом. Для армии Алжир стал суровой школой войны, приучавшей к решительным атакам и постоянной готовности к внезапному нападению врага. В Африке, поочередно служа то в королевских войсках, то в Иностранном легионе, наш герой был ранен и за несколько лет дослужился до лейтенанта.
Затем была иберийская интермедия — «прокси-война» Англии и Франции с державами Священного союза, на которой последние выступали на стороне испанских и португальских инсургентов-консерваторов, тогда как Лондон и Париж поддерживали либеральные правительства Мадрида и Лиссабона. Базен вновь зарекомендовал себя как храбрый, не особенно рассуждающий, но дельный офицер-практик. При всех различиях двух этих театров военных действий можно отметить нечто общее: быстрый, маневренный и отчасти иррегулярный ход боевых действий с участием не слишком крупных отрядов. Испания оказалась для Базена удачным местом — испанцы аттестовали его наилучшим образом, предопределив дальнейшую карьеру.
В сороковые годы молодой офицер продолжил воевать с алжирскими племенами, к 1848 году выйдя в подполковники. Падение Орлеанской монархии не помешало продвижению по службе: к началу Восточной войны за его плечами был опыт командования регулярным полком, дивизией и войсками Иностранного легиона. Это было по всем меркам выдающимся, но вовсе не невероятным достижением. В конце концов, в преимущественно «плебейском» офицерском корпусе французской армии, с революционно-наполеоновских времен традиционно недолюбливавшем командиров «из благородных», Базен был типичным явлением. Офицеры и солдаты предпочитали, чтобы ими командовали люди того же круга — выходцы из «простых» или традиционно военных семейств.
Государственный переворот, осуществленный президентом Луи Бонапартом в пользу императора Наполеона III, не ускорил, но и не повредил карьере Базена. С одной стороны, он не оказал бонапартистам больших услуг, с другой — как и большинство военных и французской провинции вообще — плевать хотел на «республику парижских адвокатов и банкиров». Реноме опытного солдата, далекого от политических интриг, обеспечило ему назначение в действующие войска, в Крым. Там Базен опять показал себя «человеком действия», да к тому же удачливым — идеальное сочетание для командира наполеоновской армии. Кампанию он закончил комендантом Севастополя, в финальном штурме которого принимал самое деятельное участие.
Став в сорок четыре года (1855) самым молодым генералом Франции, Базен уверенно продолжил путь к заветному званию маршала. Метод оставался прежним: абсолютная неустрашимость под огнем, равнодушие к ранам и готовность повторить неудавшуюся атаку. Вместе со своей дивизией он отличился во время новой Итальянской кампании в битве при Сольферино, получив в боях с австрийцами снарядным осколком в голову и пулю в бедро. «Человек из народа» постепенно превращался в «человека-легенду», наделенного характерными для всех истеричных обществ признаками, определяющими среди которых можно назвать спокойную уверенность и надежность.
...
Мексиканская экспедиция, которую враги императора называли авантюрой, оказала на Базена двоякое воздействие. С одной стороны, отправившись в Латинскую Америку заместителем начальника французского экспедиционного корпуса, наш герой быстро выдвинулся на первый план. Это было практически неизбежно, потому что на долю главнокомандующего приходилась главным образом организационная работа, тогда как Базен брал города и разбивал скопища мексиканских республиканцев.
С другой стороны, заместив в конце концов отозванного во Францию начальника, генерал оказался втянутым в политические интриги. Безуспешно лавируя между требованиями Наполеона, как всегда стремившегося управлять событиями из Парижа, а также местными консерваторами, клерикалами и демократами, Базен не добился особенных успехов. Не складывались у него отношения и с мексиканским императором Габсбургом, однако причинами конечной неудачи смелой попытки европейского возвращения в регион стали завершение гражданской войны в США и ослабление Второй империи.
Столкнувшись с перспективой американской интервенции, предательством прусского канцлера Бисмарка и возрождением оппозиции, в 1867 году Наполеон III вернул Базена и его солдат домой. Поначалу генерала ожидало нечто вроде императорской опалы: как мы помним, он никогда не являлся для бонапартистов стопроцентно «своим» и продвижением был обязан репутации настойчивого, всегда справлявшегося с трудностями офицера. Фактический провал в Мексике вполне мог оборвать столь успешно развивавшуюся карьеру, но тут на выручку генералу пришли немцы и либералы.
«Расчетливое участие» в национальном объединении Италии принесло Парижу Савойю и Ниццу, французские войска стояли в Риме, охраняя Папу от гарибальдийцев. Поддерживая Бисмарка и прусский Северогерманский союз, Наполеон выбирал награду покрупнее: левый берег Рейна? Бельгия? Люксембург? И, как минимум, политический патронаж над Баденом и Вюртембергом. Последовательная уклончивость Бисмарка, не желавшего способствовать реализации этих «возможностей», начавшаяся сразу же после завершения Семинедельной войны с австрийцами, вызывала во Франции неподдельное возмущение.
Внешнеполитические неудачи Второй империи совпали с внутренними трудностями. Будучи идеологическим наследником первой наполеоновской империи, режим Наполеона III нуждался в военных триумфах и дипломатических успехах. Провалы в Мексике и в Германии ослабили положение Бонапарта, вынудив пойти на ряд политических уступок. Начиналась «либеральная эра», совпавшая с военной реформой, инициированной императором и маршалом Адольфом Ниэлем. Военно-бюрократической элите империи предстояло разделить власть с парламентом, а армии — превратиться из кадровой касты в «народную школу».
Очевидно, что немцев следовало «проучить», и во Франции откровенно вооружались. В таких условиях не разбрасываются популярными в народе и войсках генералами. Поэтому Базена не отправили в отставку, а присвоили звание маршала и назначили на почетный пост командующего императорской гвардией. Вернувшийся из Мексики с молодой женой, вхожей в высший свет Испании, Базен счастливо пережил кризис и наслаждался жизнью, огражденный и от политических дрязг, и от необходимости готовить армию к будущей войне.
А война уже началась. Прибывший на театр военных действий император быстро понял, что успехов ожидать не приходится. Разрекламированное взятие Саарбрюккена на поверку оказалось буффонадой, о быстром продвижении в Южную Германию нечего было и мечтать, так что французы решили положиться на преимущества обороны, новых ружей Шасспо и вундерваффе — митральезы. К несчастью для императора Наполеона и его маршалов, короля Вильгельма I и фельдмаршала Гельмута фон Мольтке такая пассивность более чем устраивала.
Французы все-таки оказались не готовы к войне нового типа: с ними происходило то же, что и с бургундцами Карла Смелого, всякий раз не выдерживавшими атак швейцарцев. Поражение следовало за поражением, Наполеон растерялся, страшась и оставаться, и возвращаться в Париж. Армию следовало отдать в сильные руки, но в чьи?..
...
Кандидатур было не слишком много — речь могла идти только о маршале Франции. «Под рукой» у Наполеона было сразу несколько: бывший министр обороны Эдмон Лебеф, победитель при Мадженте Патрис де Мак-Магон, герой Альмы Франсуа Канробер и наш герой — «солдатский маршал» Франсуа Ашиль Базен. Каждый командовал в Рейнской армии отдельным корпусом и уже потому должен был быстро освоиться на новом посту. Тянуть с выбором было нельзя: император откровенно тяготился навязанной ему ролью полководца, а дезорганизация французской армии грозила обернуться катастрофой.
Рассуждая умозрительно, лучшей кандидатурой стал бы маршал Лебеф — он не только готовил армию к войне, но и относился к тем военным, что признавали влияние политики на ход военных действий. Однако именно поэтому назначать его командующим было никак нельзя: Лебефа ненавидели в обществе и сторонились в войсках, припоминая ему довоенные уверения в абсолютной готовности Франции к борьбе с Северогерманским союзом. Тяжело переживавший отставку с поста министра и отчуждение товарищей по оружию, Лебеф ни в коей мере не был готов взять на себя новую ответственность.
Назначать Мак-Магона сразу после того, как его войска расколотили при Верте, казалось неразумным, а простоватый Канробер откровенно заявил, что не справится с двухсоттысячной (и терпящей поражение) Рейнской армией. Так, методом исключения, остался один Базен, солдаты которого еще не принимали участия в боях. В пользу этого маршала говорила и лихорадочная популярность, возникшая вокруг его имени в Париже. Кто может спасти Францию сегодня, если не «славный Базен», «наш Ахиллес»? Немногословность «простого солдата» объединила бонапартистов и республиканцев.
12 августа 1870 года маршал Базен принял на себя командование. Но император, сколько ему ни хотелось бы освободиться от бремени военного руководства, не мог устраниться совершенно и продолжал давать Базену «общие указания». И прежде всего Наполеон III приказал отводить войска на Верден, где они, во-первых, могли бы в будущем взаимодействовать с формирующейся Шалонской армией Мак-Магона, а во-вторых — избежали бы окружения в крепости Мец. Идея верная, но запоздавшая: покидая 13 августа Рейнскую армию, император счастливо избежал встречи с немецкими уланами.
Базен же, то ли считавший свое назначение политической формальностью, то ли уклонявшийся от туники Несса, попытался выполнить императорский приказ дословно. Он фактически запретил своим войскам контратаковать, не желая ломать график отхода — однако проблема была в том, что фельдмаршал Мольтке и его генералы совершенно не желали подыгрывать маршалу. С 14 по 16 августа Рейнская армия подверглась серии атак, закончившихся битвой при Марс-ла-Тур и последней в истории кавалерийской атакой со стратегическими последствиями.
Отступление к Вердену стало невозможным, и французская армия повернула назад, а 19 августа 300 тысяч солдат сошлись в бою при Гравелоте. Здесь и ранее, Базен вел себя в полном соответствии с толстовским представлением о настоящем полководце: всецело положился на своих полевых командиров, практически не вмешиваясь в ход сражений. Как и прежде, маршал был абсолютно равнодушен под огнем (получив в те дни очередное ранение, он не попытался, подобно Мак-Магону в Седане, избежать ответственности), но вместе с тем почти что бездеятелен.
Почему? Вопрос, который задавали и тогда, и после.
Однозначного ответа дать уже не получится, но кое-какие обстоятельства прояснить можно. У Базена не было нормально функционирующего армейского штаба, снабжение целиком зависело от Меца и уже осуществлялось с перебоями, а общее состояние войск приближалось к критическому: множество раненых, слабеющая дисциплина, беспорядки на марше. Иначе говоря, Рейнская армия могла либо двигаться, либо сражаться, и маршал, видимо, всерьез опасался того, что немцы разгромят его войска по частям.
Столкнувшись с невозможностью отхода, Базен принял — ударение можно ставить в обоих случаях — ортодоксальное военное решение спасти армию, укрыв ее за фортами Меца.
...
Отступление в Мец ничуть не повредило Базену во мнении французского общества и его собственных солдат. В Париже и провинциях с трудом ориентировались в череде скудной информации, расцвечиваемой истерическими слухами о новых победах или поражениях. Рейнская армия находилась в расстроенном состоянии, но все еще оставалась боеспособной: в предшествовавших назначению Базена сражениях больше всего пострадали войска маршала Мак-Магона, в битве же при Гравелоте занявшие оборону французы сумели нанести немцам тяжелые потери.
Никто не думал, что пребывание в Меце затянется надолго. Мольтке вполне основательно предполагал попытку прорыва, солдаты Рейнской армии ожидали от своего маршала новых маневров. В свою очередь, ничего не знавший о планах Базена, не имевший связи с крепостью император дал согласие на сомнительную во всех отношениях попытку деблокировать Мец силами наспех сколоченной Шалонской армии Мак-Магона, состоявшей из недавно разбитых и только что сформированных войск. Попытка эта обернулась катастрофой 1 сентября 1870 года, однако судьба Рейнской армии оказалась предрешена еще до того.
Отведя свои войска в Мец в относительном порядке, Базен выиграл немного времени, но стратегическое положение его ухудшилось. Прежде речь шла о перспективе отступления под непрерывными атаками противника, теперь же нужно было сперва осуществить прорыв. Таким образом, справедливость или ошибочность принятого им решения целиком зависели от двух обстоятельств: сумеет ли Базен взять в руки свою армию — и удастся ли ей прорваться из Меца? Последний приказ императора, имевшийся у маршала, требовал как можно скорее установить локтевую связь с Шалонской армией.
Было ли это выполнимым до отступления в Мец или даже после него — вопрос, на который уже не дать однозначного ответа. В любом случае Базен попытался, и попытался дважды. Первая попытка была намечена на 26 августа — спустя неделю после отхода — и закончилась прежде, чем прозвучал первый выстрел. Операцию отменили, согласившись с доводами начальника армейской артиллерии, заявившего, что снарядов осталось на один крупный бой, прежде чем давать который, было бы неплохо разобраться в обстановке. Где, собственно, этот Мак-Магон, к которому армии предстоит пробиваться?
И неустрашимый Базен, бесстрашный Ахилл, солдатский маршал, равнодушный к пальбе и критике, позволил переубедить себя. Но не до конца, потому что на следующий день командиров корпусов собрали на совещание, предложив высказаться о дальнейших действиях. Еще Фридрих II шутил, что созыв военного совета является лучшим способом проиграть сражение, для французской же армии, воспитанной в школе «великого Наполеона», который просто доводил свои решения до «главного писаря» Александра Бертье, подобная манера действий была абсолютно неприемлемой.
Генералы ждали от Базена конкретных указаний, вместо чего перед ними поставили стратегическую задачу, к решению которой они были абсолютно не готовы. Как и следовало ожидать, мнения разделились, причем большинство склонялось к «менее рискованному» варианту оставаться в крепости. Аргументация, в общем-то, была прежней: в нынешнем ее состоянии Рейнская армия не сможет вести маневренную войну. Лучше выждать, опираясь на форты Меца и сковывая противника, а дальше будет видно. Мнения начальника штаба никто, разумеется, не спрашивал.
Подумав, Базен согласился с большинством, однако складывающуюся идиллию четырьмя днями спустя разрушил Мак-Магон, депеша которого каким-то чудом попала в Мец. Узнав о том, что его коллеге маршалу еще неделю назад было приказано выступить на Мец, Базен решил все-таки попытать счастья и прорваться навстречу Шалонской армии. 31 августа французские войска пошли в атаку, но успеха не добились — не ожидавший многого Базен отправился спать еще до того, как это стало свершившимся фактом.
На следующее утро, не заметив ничего, что говорило бы о приближении деблокирующей армии, маршал приказал трубить отход. Где же Мак-Магон? Базен вскоре узнал об этом от немцев, поспевших известить его о Седане. Теперь прорываться было уже не к кому — начиналась осада Меца.
...
Известия о катастрофе, постигшей французскую армию в Седане, не стали последними плохими новостями. Вскоре в Меце узнали, что в столице произошла очередная революция — если можно было так называть сумбурный переворот, осуществленный парижской толпой и ее леворадикальными вожаками. Имперская бюрократия, парализованная военными поражениями, бездействовала, провинциальная Франция глухо молчала, а либералы из числа бывшей оппозиции пытались закончить внешнюю и не допустить внутренней войны.
Плохо информированный обо всем этом, отрезанный от страны и правительства «национальной обороны», Базен знал лишь то, что его император в плену, а императрица бежала из Франции. Маршал, как уже было сказано, не относился к числу бонапартистской элиты, но, как показали дальнейшие события, оказался куда более «верноподданным», чем подавляющее большинство французов. В происходящих событиях еще предстояло разобраться, а пока что Базен сосредоточился на приведении своей армии — де-факто, уцелевшего осколка Второй империи — в божеский вид.
Сентябрь прошел относительно спокойно. Несмотря на увеличивающееся количество заболевших, отдохнувшие солдаты были настроены достаточно оптимистично. Запасов продовольствия в крепости было явно недостаточно, но пока это еще не сказывалось. Опасаясь, видимо, за моральное состояние своих людей, маршал не уменьшал рационов, и городские кафе были битком набиты офицерами. Производились «сельскохозяйственные вылазки» на нейтральную территорию, хотя с каждым разом это становилось все более трудным делом: немцы сжигали оставленные жителями деревни.
В ретроспективе очевидно, что Базен тянул время в расчете на заключение мира. Разве война могла продолжаться дальше? Концепция массовой народной армии, предложенная новыми властями, была ему непонятна и неприятна. Последнее отношение, несколько парадоксальное для «наследников Вальми», разделялось подавляющим большинством кадрового офицерства, но от Базена, имевшего мексиканский опыт, можно было бы ожидать более позитивного отношения к «революционной войне».
Сомнения, однако, мучили маршала. Об этом можно говорить, потому что спустя месяц после начала осады Базен вдруг предложил своим генералам решиться еще на одну попытку прорыва. Трудно сказать, на что он рассчитывал теперь — и рассчитывал ли вообще. Никто не знал этого, потому что командующий предпочитал слушать, а не говорить. Его приказы носили слишком общий для французской армии характер, передоверяя генералам полномочия, воспользоваться которыми они не умели. Впрочем, все это уже было неважно — от идеи прорываться все равно отказались.
Вместо этого попытались провести фуражировку гигантского масштаба, чуть ли не силами всей Рейнской армии. 7 октября войска пришли в движение, но к этому времени артиллерия прусского принца Фридриха Карла уже была готова. Заняв без боя несколько деревень, французы подверглись интенсивному обстрелу и отступили, не сумев привезти в Мец ни одной телеги. Продовольствие в городе стало заканчиваться, и солдаты перешли на конину: двадцать тысяч лошадей обещали кормить армию еще три недели, что давало Базену возможность продержаться примерно до конца октября.
А что потом? Маршал пытался убедить противника выпустить его армию «под честное слово», на что ему, естественно, отвечали отказом. Мольтке очень нуждался в ста тридцати тысячах солдат, осадивших Мец, но взять в плен почти двести тысяч французов было непреодолимым искушением. Да и кто бы мог гарантировать, что бывшие солдаты императора сдержат обещание не воевать больше? Пример генерала Дюкро был в этом смысле очень характерен. Поэтому боевые действия продолжались: немцы не позволяли французам сдаваться в плен, прогоняя их обратно в город.
Обстановка в Меце, как и следовало ожидать, тоже ухудшалась. Горожане почти что голодали, в лазаретах лежало двадцать тысяч заболевших, дисциплина в частях резко упала. Проливные дожди довершали картину разложения армии, большая часть которой размещалась в полевых лагерях. Однако, у Базена еще оставалась надежда… на Бисмарка.
...
Политическая активность Базена, вполне объяснимая с учетом его мексиканского опыта и отчего-то совершенно не подозревавшаяся правительством «национальной обороны», носила двойственный характер. Маршал связался с императрицей Евгенией, пытавшейся из Англии управлять расстроенными делами семейства Бонапарт. Поощряемый Бисмарком, рассматривавшим возможность заключить мир со Второй империей и увести немецкие войска домой, предоставив двум французским правительствам разбираться друг с другом, Базен начал переговоры с Лондоном и немецкой штаб-квартирой в Версале.
Евгении маршал откровенно сообщал, что окруженная в Меце армия неспособна на победу. Войска, однако, подчиняются своим командирам и могут еще навести порядок. Нужен только приказ — и отдать его может лишь законный регент, то есть сама императрица. Парижская революция — случайность, а Франции нужны мир, закон и выборы, которые новые власти проводить не спешат. Тот, кто принесет истерзанной стране мир, тот и выиграет будущее. За это, как надеялся Базен, немцы согласятся выпустить его армию, взяв с нее обязательство не воевать против внешнего врага. Правительству национальной обороны маршал в обтекаемых выражениях обещал держаться столько, сколько сможет, не называя сроков.
Мольтке был против, Бисмарк — за, Вильгельм I колебался. Конец переговорам положил отказ Евгении заранее согласиться на немецкие условия мира. В таких обстоятельствах Бисмарк потерял всякий интерес к поддержанию интриги, и линия Мольтке возобладала. 23 октября Базен еще раз написал в Версаль и, получив на следующий день вежливый отказ, созвал военное совещание. Продовольствия оставалось еще на два дня — достаточный срок для подготовки прорыва или?.. Большинство корпусных командиров Рейнской армии заявило, что солдаты в атаку не пойдут. Маршал Канробер допустил возможность вырваться из ловушки, но только лишь затем, чтобы быть разгромленными в поле.
Как это обычно и бывает на совете без ясно поставленной задачи, никакого решения принято не было — если не считать за таковое отказ от каких-либо действий. Своему маршалу подчиненные порекомендовали искать спасения армии в переговорах, еще раз предложив немцам выпустить французские войска «под честное слово». Увы, после Седана словам уже никто не верил, да и Мольтке, и принц Фридрих Карл, руководивший осадой, не желали отказываться от перспективы единовременно взять в плен небывалое еще в истории количество солдат.
27 октября 1870 года Рейнская армия капитулировала. Сто семьдесят тысяч человек разом положили оружие, выйдя из крепости без музыки и походного строя. Немцы, предложившие Базену такую возможность, были удивлены отказом от почетных условий, не догадываясь о том, что французский командующий всерьез опасался солдатского бунта. В любом случае, как запоздало объяснял он несколькими годами позднее, Рейнская армия была не готова к такому «спектаклю». Зато маршал постарался выполнить требование передать немцам амуницию и знамена, оправдываясь, что попытка нарушить условия была бесчестной и привела бы к репрессиям.
Сам Базен сдачу армии переждал в оставленном хозяевами доме, так и не появившись перед своими войсками. Вероятно, ему нечего было им сказать.
Бесславный финал осады похоронил репутацию «народного маршала» — еще не стали известны какие-либо детали сдачи, а правительство «национальной обороны» уже поспешило заклеймить Базена предателем, сдавшим Мец и армию в наиболее трудный для Франции момент. Общество, еще вчера превозносившее своего героя, теперь называло его в лучшем случае неспособным болваном. Французы были не первыми, кто объяснял свои военные поражения исключительно изменой, но на Базене, что называется, сошлись все звезды: вернувшись в 1872 году из плена, он обнаружил себя самым непопулярным человеком в стране, опережая в этой гонке даже бывшего императора.
Друзья отвернулись, враги торжествовали, бывшие подчиненные перекладывали вину, а «мастера слова», вроде старого дурака Виктора Гюго, высокопарно оплевывали его имя на тысячах листах бумаги.
...
Столкнувшись с остракизмом, бывший народный маршал решил очистить свою репутацию в суде. Армия пошла ему навстречу, и, пока шла подготовка к процессу, Базен вместе со своей семьей оставался под арестом в Версале. Довольно странное решение, но в потерпевшей поражение Франции было не до здравомыслия. Шестого октября 1873 года военный суд начал разбирать «дело Базена» — слушания проходили в версальском дворце Большой Трианон, председательствовал Генрих Орлеанский, генерал и представитель Орлеанской династии.
Обвинение строилось на том, что маршал, во-первых, вел изменнические переговоры с противником, а во-вторых, сдал армию и Мец задолго до того, как этого потребовали военные обстоятельства. По первому пункту Базену отбиваться было очень трудно, поскольку он действительно вел переписку с императрицей и Бисмарком, не ставя об этом в известность правительство «национальной обороны». Оправдаться по второму пункту обвинения казалось куда более легким делом: защита привела ряд документов, свидетельствующих о том, что подчиненные маршала разделяли его оценку положения.
Столкнувшись с необходимостью очистить красные штаны армии, успокоить сограждан и не запятнать рук кровью, военный суд принял полусоломоново решение: Базена признали виновным в измене и приговорили к разжалованию, возмещению судебных издержек — и смертной казни. Одновременно с этим судьи обратились к президенту Третьей республики маршалу Мак-Магону с просьбой о помиловании его бывшего коллеги. Сам Базен потребовал его расстрелять и отказался подписывать прошение, прося лишь о том, чтобы его семью освободили от неподъемного финансового обязательства.
Мак-Магон, открывший дорогу к Седану и Мецу разгромом своего корпуса при Верте, был крайне недоволен решением суда. К опальному маршалу он теплых чувств, по всей видимости, не питал, но принимать на себя ответственность тоже не хотел. Пока несколько успокоившийся Базен ходатайствовал о замене казни на изгнание, президент Республики колебался в выборе между пожизненным заключением и двадцатью годами тюрьмы, что для шестидесятилетнего маршала должно было означать одно и то же. Наконец, Мак-Магон остановился на последнем, заодно избавив Базена от публичного разжалования.
Конечно, французы были недовольны. Двадцать лет бывшему любимцу масс — это все равно что оправдательный приговор. Старый напыщенный болван Виктор Гюго в очередной раз разразился проклятиями, негодовала и пресса. Базену следовало застрелиться накануне капитуляции, пускай даже и неудачно, как генерал Бурбаки. Еще лучше, если бы его армия пала на развалинах города — только это могло успокоить молодых патриотов и оскорбленных буржуа. Народ был готов к тотальной войне XX века и жаждал реванша.
Меж тем довольно скоро во Франции узнали, что Базен, отправленный отбывать наказание на небольшом островке неподалеку от Канн, — бежал. Побег организовали его молодая, двадцатишестилетняя жена Пепита и бывший адъютант маршала. Использовав бечевку и горгулью, Базен спустился вдоль отвесной скалы к лодке и благополучно добрался до Генуи. Так звучит официальная версия, но злопыхатели — что тогда, что сегодня — утверждают, будто маршал не стал единственным заключенным, сумевшим бежать из Форт-Рояля: его-де просто отпустили.
(Лично я, однако, не верю — французы обязательно бы разболтали о таком.)
Осень жизни Базен провел в Испании, правительство которой не забыло оказанных им услуг в Карлистской войне. Не забыло, однако, не было щедро, ограничившись предоставлением жилья. Последние годы маршала прошли трудно: жил он довольно бедно, однажды на него с ножом бросился парижский журналистишка, рассекший старику голову. Жена уехала в Мексику судиться, а фактически — бросила.
Полуслепой, он умер от инсульта в 1888 году, счастливо не увидев французских некрологов-проклятий. Накануне Мировой войны старший сын маршала, офицер испанской армии, попытался добиться реабилитации отца, но и по сей день Базен остается осужденным изменником. Только в Иностранном легионе чтят сегодня имя одного из своих бывших командующих.
А что скажете вы? Изменник, бесталанный маршал или жертва?
В отличие от аристократов Мак-Магона и Вимпфена, Франсуа Ашиль Базен пользовался репутацией человека из народа. Выходец из среднего класса, внебрачный сын галантерейщицы и военного инженера, он не сумел пойти по стопам отца, провалив поступление в Политехническую школу, — и в двадцать лет начал карьеру рядовым пехотинцем. За год до этого во Франции отгремела Июльская революция, покончившая с Бурбонами, но опасения европейских правительств не оправдались: Луи-Филипп, первый и последний представитель Орлеанской династии на троне, был немолодым, миролюбиво настроенным монархом, предпочитавшим войне игру на бирже.
К счастью для честолюбивых молодых военных, у Франции уже был Алжир, доставшийся ей благодаря сочетанию военно-стратегических расчетов и глупости последнего бурбонского правительства, надеявшегося предотвратить Июльскую революцию небольшой колониальной войной. Карлу X завоевание Алжира, как известно, не помогло, но на карьере Базена сказалось самым благоприятным образом. Для армии Алжир стал суровой школой войны, приучавшей к решительным атакам и постоянной готовности к внезапному нападению врага. В Африке, поочередно служа то в королевских войсках, то в Иностранном легионе, наш герой был ранен и за несколько лет дослужился до лейтенанта.
Затем была иберийская интермедия — «прокси-война» Англии и Франции с державами Священного союза, на которой последние выступали на стороне испанских и португальских инсургентов-консерваторов, тогда как Лондон и Париж поддерживали либеральные правительства Мадрида и Лиссабона. Базен вновь зарекомендовал себя как храбрый, не особенно рассуждающий, но дельный офицер-практик. При всех различиях двух этих театров военных действий можно отметить нечто общее: быстрый, маневренный и отчасти иррегулярный ход боевых действий с участием не слишком крупных отрядов. Испания оказалась для Базена удачным местом — испанцы аттестовали его наилучшим образом, предопределив дальнейшую карьеру.
В сороковые годы молодой офицер продолжил воевать с алжирскими племенами, к 1848 году выйдя в подполковники. Падение Орлеанской монархии не помешало продвижению по службе: к началу Восточной войны за его плечами был опыт командования регулярным полком, дивизией и войсками Иностранного легиона. Это было по всем меркам выдающимся, но вовсе не невероятным достижением. В конце концов, в преимущественно «плебейском» офицерском корпусе французской армии, с революционно-наполеоновских времен традиционно недолюбливавшем командиров «из благородных», Базен был типичным явлением. Офицеры и солдаты предпочитали, чтобы ими командовали люди того же круга — выходцы из «простых» или традиционно военных семейств.
Государственный переворот, осуществленный президентом Луи Бонапартом в пользу императора Наполеона III, не ускорил, но и не повредил карьере Базена. С одной стороны, он не оказал бонапартистам больших услуг, с другой — как и большинство военных и французской провинции вообще — плевать хотел на «республику парижских адвокатов и банкиров». Реноме опытного солдата, далекого от политических интриг, обеспечило ему назначение в действующие войска, в Крым. Там Базен опять показал себя «человеком действия», да к тому же удачливым — идеальное сочетание для командира наполеоновской армии. Кампанию он закончил комендантом Севастополя, в финальном штурме которого принимал самое деятельное участие.
Став в сорок четыре года (1855) самым молодым генералом Франции, Базен уверенно продолжил путь к заветному званию маршала. Метод оставался прежним: абсолютная неустрашимость под огнем, равнодушие к ранам и готовность повторить неудавшуюся атаку. Вместе со своей дивизией он отличился во время новой Итальянской кампании в битве при Сольферино, получив в боях с австрийцами снарядным осколком в голову и пулю в бедро. «Человек из народа» постепенно превращался в «человека-легенду», наделенного характерными для всех истеричных обществ признаками, определяющими среди которых можно назвать спокойную уверенность и надежность.
...
Мексиканская экспедиция, которую враги императора называли авантюрой, оказала на Базена двоякое воздействие. С одной стороны, отправившись в Латинскую Америку заместителем начальника французского экспедиционного корпуса, наш герой быстро выдвинулся на первый план. Это было практически неизбежно, потому что на долю главнокомандующего приходилась главным образом организационная работа, тогда как Базен брал города и разбивал скопища мексиканских республиканцев.
С другой стороны, заместив в конце концов отозванного во Францию начальника, генерал оказался втянутым в политические интриги. Безуспешно лавируя между требованиями Наполеона, как всегда стремившегося управлять событиями из Парижа, а также местными консерваторами, клерикалами и демократами, Базен не добился особенных успехов. Не складывались у него отношения и с мексиканским императором Габсбургом, однако причинами конечной неудачи смелой попытки европейского возвращения в регион стали завершение гражданской войны в США и ослабление Второй империи.
Столкнувшись с перспективой американской интервенции, предательством прусского канцлера Бисмарка и возрождением оппозиции, в 1867 году Наполеон III вернул Базена и его солдат домой. Поначалу генерала ожидало нечто вроде императорской опалы: как мы помним, он никогда не являлся для бонапартистов стопроцентно «своим» и продвижением был обязан репутации настойчивого, всегда справлявшегося с трудностями офицера. Фактический провал в Мексике вполне мог оборвать столь успешно развивавшуюся карьеру, но тут на выручку генералу пришли немцы и либералы.
«Расчетливое участие» в национальном объединении Италии принесло Парижу Савойю и Ниццу, французские войска стояли в Риме, охраняя Папу от гарибальдийцев. Поддерживая Бисмарка и прусский Северогерманский союз, Наполеон выбирал награду покрупнее: левый берег Рейна? Бельгия? Люксембург? И, как минимум, политический патронаж над Баденом и Вюртембергом. Последовательная уклончивость Бисмарка, не желавшего способствовать реализации этих «возможностей», начавшаяся сразу же после завершения Семинедельной войны с австрийцами, вызывала во Франции неподдельное возмущение.
Внешнеполитические неудачи Второй империи совпали с внутренними трудностями. Будучи идеологическим наследником первой наполеоновской империи, режим Наполеона III нуждался в военных триумфах и дипломатических успехах. Провалы в Мексике и в Германии ослабили положение Бонапарта, вынудив пойти на ряд политических уступок. Начиналась «либеральная эра», совпавшая с военной реформой, инициированной императором и маршалом Адольфом Ниэлем. Военно-бюрократической элите империи предстояло разделить власть с парламентом, а армии — превратиться из кадровой касты в «народную школу».
Очевидно, что немцев следовало «проучить», и во Франции откровенно вооружались. В таких условиях не разбрасываются популярными в народе и войсках генералами. Поэтому Базена не отправили в отставку, а присвоили звание маршала и назначили на почетный пост командующего императорской гвардией. Вернувшийся из Мексики с молодой женой, вхожей в высший свет Испании, Базен счастливо пережил кризис и наслаждался жизнью, огражденный и от политических дрязг, и от необходимости готовить армию к будущей войне.
А война уже началась. Прибывший на театр военных действий император быстро понял, что успехов ожидать не приходится. Разрекламированное взятие Саарбрюккена на поверку оказалось буффонадой, о быстром продвижении в Южную Германию нечего было и мечтать, так что французы решили положиться на преимущества обороны, новых ружей Шасспо и вундерваффе — митральезы. К несчастью для императора Наполеона и его маршалов, короля Вильгельма I и фельдмаршала Гельмута фон Мольтке такая пассивность более чем устраивала.
Французы все-таки оказались не готовы к войне нового типа: с ними происходило то же, что и с бургундцами Карла Смелого, всякий раз не выдерживавшими атак швейцарцев. Поражение следовало за поражением, Наполеон растерялся, страшась и оставаться, и возвращаться в Париж. Армию следовало отдать в сильные руки, но в чьи?..
...
Кандидатур было не слишком много — речь могла идти только о маршале Франции. «Под рукой» у Наполеона было сразу несколько: бывший министр обороны Эдмон Лебеф, победитель при Мадженте Патрис де Мак-Магон, герой Альмы Франсуа Канробер и наш герой — «солдатский маршал» Франсуа Ашиль Базен. Каждый командовал в Рейнской армии отдельным корпусом и уже потому должен был быстро освоиться на новом посту. Тянуть с выбором было нельзя: император откровенно тяготился навязанной ему ролью полководца, а дезорганизация французской армии грозила обернуться катастрофой.
Рассуждая умозрительно, лучшей кандидатурой стал бы маршал Лебеф — он не только готовил армию к войне, но и относился к тем военным, что признавали влияние политики на ход военных действий. Однако именно поэтому назначать его командующим было никак нельзя: Лебефа ненавидели в обществе и сторонились в войсках, припоминая ему довоенные уверения в абсолютной готовности Франции к борьбе с Северогерманским союзом. Тяжело переживавший отставку с поста министра и отчуждение товарищей по оружию, Лебеф ни в коей мере не был готов взять на себя новую ответственность.
Назначать Мак-Магона сразу после того, как его войска расколотили при Верте, казалось неразумным, а простоватый Канробер откровенно заявил, что не справится с двухсоттысячной (и терпящей поражение) Рейнской армией. Так, методом исключения, остался один Базен, солдаты которого еще не принимали участия в боях. В пользу этого маршала говорила и лихорадочная популярность, возникшая вокруг его имени в Париже. Кто может спасти Францию сегодня, если не «славный Базен», «наш Ахиллес»? Немногословность «простого солдата» объединила бонапартистов и республиканцев.
12 августа 1870 года маршал Базен принял на себя командование. Но император, сколько ему ни хотелось бы освободиться от бремени военного руководства, не мог устраниться совершенно и продолжал давать Базену «общие указания». И прежде всего Наполеон III приказал отводить войска на Верден, где они, во-первых, могли бы в будущем взаимодействовать с формирующейся Шалонской армией Мак-Магона, а во-вторых — избежали бы окружения в крепости Мец. Идея верная, но запоздавшая: покидая 13 августа Рейнскую армию, император счастливо избежал встречи с немецкими уланами.
Базен же, то ли считавший свое назначение политической формальностью, то ли уклонявшийся от туники Несса, попытался выполнить императорский приказ дословно. Он фактически запретил своим войскам контратаковать, не желая ломать график отхода — однако проблема была в том, что фельдмаршал Мольтке и его генералы совершенно не желали подыгрывать маршалу. С 14 по 16 августа Рейнская армия подверглась серии атак, закончившихся битвой при Марс-ла-Тур и последней в истории кавалерийской атакой со стратегическими последствиями.
Отступление к Вердену стало невозможным, и французская армия повернула назад, а 19 августа 300 тысяч солдат сошлись в бою при Гравелоте. Здесь и ранее, Базен вел себя в полном соответствии с толстовским представлением о настоящем полководце: всецело положился на своих полевых командиров, практически не вмешиваясь в ход сражений. Как и прежде, маршал был абсолютно равнодушен под огнем (получив в те дни очередное ранение, он не попытался, подобно Мак-Магону в Седане, избежать ответственности), но вместе с тем почти что бездеятелен.
Почему? Вопрос, который задавали и тогда, и после.
Однозначного ответа дать уже не получится, но кое-какие обстоятельства прояснить можно. У Базена не было нормально функционирующего армейского штаба, снабжение целиком зависело от Меца и уже осуществлялось с перебоями, а общее состояние войск приближалось к критическому: множество раненых, слабеющая дисциплина, беспорядки на марше. Иначе говоря, Рейнская армия могла либо двигаться, либо сражаться, и маршал, видимо, всерьез опасался того, что немцы разгромят его войска по частям.
Столкнувшись с невозможностью отхода, Базен принял — ударение можно ставить в обоих случаях — ортодоксальное военное решение спасти армию, укрыв ее за фортами Меца.
...
Отступление в Мец ничуть не повредило Базену во мнении французского общества и его собственных солдат. В Париже и провинциях с трудом ориентировались в череде скудной информации, расцвечиваемой истерическими слухами о новых победах или поражениях. Рейнская армия находилась в расстроенном состоянии, но все еще оставалась боеспособной: в предшествовавших назначению Базена сражениях больше всего пострадали войска маршала Мак-Магона, в битве же при Гравелоте занявшие оборону французы сумели нанести немцам тяжелые потери.
Никто не думал, что пребывание в Меце затянется надолго. Мольтке вполне основательно предполагал попытку прорыва, солдаты Рейнской армии ожидали от своего маршала новых маневров. В свою очередь, ничего не знавший о планах Базена, не имевший связи с крепостью император дал согласие на сомнительную во всех отношениях попытку деблокировать Мец силами наспех сколоченной Шалонской армии Мак-Магона, состоявшей из недавно разбитых и только что сформированных войск. Попытка эта обернулась катастрофой 1 сентября 1870 года, однако судьба Рейнской армии оказалась предрешена еще до того.
Отведя свои войска в Мец в относительном порядке, Базен выиграл немного времени, но стратегическое положение его ухудшилось. Прежде речь шла о перспективе отступления под непрерывными атаками противника, теперь же нужно было сперва осуществить прорыв. Таким образом, справедливость или ошибочность принятого им решения целиком зависели от двух обстоятельств: сумеет ли Базен взять в руки свою армию — и удастся ли ей прорваться из Меца? Последний приказ императора, имевшийся у маршала, требовал как можно скорее установить локтевую связь с Шалонской армией.
Было ли это выполнимым до отступления в Мец или даже после него — вопрос, на который уже не дать однозначного ответа. В любом случае Базен попытался, и попытался дважды. Первая попытка была намечена на 26 августа — спустя неделю после отхода — и закончилась прежде, чем прозвучал первый выстрел. Операцию отменили, согласившись с доводами начальника армейской артиллерии, заявившего, что снарядов осталось на один крупный бой, прежде чем давать который, было бы неплохо разобраться в обстановке. Где, собственно, этот Мак-Магон, к которому армии предстоит пробиваться?
И неустрашимый Базен, бесстрашный Ахилл, солдатский маршал, равнодушный к пальбе и критике, позволил переубедить себя. Но не до конца, потому что на следующий день командиров корпусов собрали на совещание, предложив высказаться о дальнейших действиях. Еще Фридрих II шутил, что созыв военного совета является лучшим способом проиграть сражение, для французской же армии, воспитанной в школе «великого Наполеона», который просто доводил свои решения до «главного писаря» Александра Бертье, подобная манера действий была абсолютно неприемлемой.
Генералы ждали от Базена конкретных указаний, вместо чего перед ними поставили стратегическую задачу, к решению которой они были абсолютно не готовы. Как и следовало ожидать, мнения разделились, причем большинство склонялось к «менее рискованному» варианту оставаться в крепости. Аргументация, в общем-то, была прежней: в нынешнем ее состоянии Рейнская армия не сможет вести маневренную войну. Лучше выждать, опираясь на форты Меца и сковывая противника, а дальше будет видно. Мнения начальника штаба никто, разумеется, не спрашивал.
Подумав, Базен согласился с большинством, однако складывающуюся идиллию четырьмя днями спустя разрушил Мак-Магон, депеша которого каким-то чудом попала в Мец. Узнав о том, что его коллеге маршалу еще неделю назад было приказано выступить на Мец, Базен решил все-таки попытать счастья и прорваться навстречу Шалонской армии. 31 августа французские войска пошли в атаку, но успеха не добились — не ожидавший многого Базен отправился спать еще до того, как это стало свершившимся фактом.
На следующее утро, не заметив ничего, что говорило бы о приближении деблокирующей армии, маршал приказал трубить отход. Где же Мак-Магон? Базен вскоре узнал об этом от немцев, поспевших известить его о Седане. Теперь прорываться было уже не к кому — начиналась осада Меца.
...
Известия о катастрофе, постигшей французскую армию в Седане, не стали последними плохими новостями. Вскоре в Меце узнали, что в столице произошла очередная революция — если можно было так называть сумбурный переворот, осуществленный парижской толпой и ее леворадикальными вожаками. Имперская бюрократия, парализованная военными поражениями, бездействовала, провинциальная Франция глухо молчала, а либералы из числа бывшей оппозиции пытались закончить внешнюю и не допустить внутренней войны.
Плохо информированный обо всем этом, отрезанный от страны и правительства «национальной обороны», Базен знал лишь то, что его император в плену, а императрица бежала из Франции. Маршал, как уже было сказано, не относился к числу бонапартистской элиты, но, как показали дальнейшие события, оказался куда более «верноподданным», чем подавляющее большинство французов. В происходящих событиях еще предстояло разобраться, а пока что Базен сосредоточился на приведении своей армии — де-факто, уцелевшего осколка Второй империи — в божеский вид.
Сентябрь прошел относительно спокойно. Несмотря на увеличивающееся количество заболевших, отдохнувшие солдаты были настроены достаточно оптимистично. Запасов продовольствия в крепости было явно недостаточно, но пока это еще не сказывалось. Опасаясь, видимо, за моральное состояние своих людей, маршал не уменьшал рационов, и городские кафе были битком набиты офицерами. Производились «сельскохозяйственные вылазки» на нейтральную территорию, хотя с каждым разом это становилось все более трудным делом: немцы сжигали оставленные жителями деревни.
В ретроспективе очевидно, что Базен тянул время в расчете на заключение мира. Разве война могла продолжаться дальше? Концепция массовой народной армии, предложенная новыми властями, была ему непонятна и неприятна. Последнее отношение, несколько парадоксальное для «наследников Вальми», разделялось подавляющим большинством кадрового офицерства, но от Базена, имевшего мексиканский опыт, можно было бы ожидать более позитивного отношения к «революционной войне».
Сомнения, однако, мучили маршала. Об этом можно говорить, потому что спустя месяц после начала осады Базен вдруг предложил своим генералам решиться еще на одну попытку прорыва. Трудно сказать, на что он рассчитывал теперь — и рассчитывал ли вообще. Никто не знал этого, потому что командующий предпочитал слушать, а не говорить. Его приказы носили слишком общий для французской армии характер, передоверяя генералам полномочия, воспользоваться которыми они не умели. Впрочем, все это уже было неважно — от идеи прорываться все равно отказались.
Вместо этого попытались провести фуражировку гигантского масштаба, чуть ли не силами всей Рейнской армии. 7 октября войска пришли в движение, но к этому времени артиллерия прусского принца Фридриха Карла уже была готова. Заняв без боя несколько деревень, французы подверглись интенсивному обстрелу и отступили, не сумев привезти в Мец ни одной телеги. Продовольствие в городе стало заканчиваться, и солдаты перешли на конину: двадцать тысяч лошадей обещали кормить армию еще три недели, что давало Базену возможность продержаться примерно до конца октября.
А что потом? Маршал пытался убедить противника выпустить его армию «под честное слово», на что ему, естественно, отвечали отказом. Мольтке очень нуждался в ста тридцати тысячах солдат, осадивших Мец, но взять в плен почти двести тысяч французов было непреодолимым искушением. Да и кто бы мог гарантировать, что бывшие солдаты императора сдержат обещание не воевать больше? Пример генерала Дюкро был в этом смысле очень характерен. Поэтому боевые действия продолжались: немцы не позволяли французам сдаваться в плен, прогоняя их обратно в город.
Обстановка в Меце, как и следовало ожидать, тоже ухудшалась. Горожане почти что голодали, в лазаретах лежало двадцать тысяч заболевших, дисциплина в частях резко упала. Проливные дожди довершали картину разложения армии, большая часть которой размещалась в полевых лагерях. Однако, у Базена еще оставалась надежда… на Бисмарка.
...
Политическая активность Базена, вполне объяснимая с учетом его мексиканского опыта и отчего-то совершенно не подозревавшаяся правительством «национальной обороны», носила двойственный характер. Маршал связался с императрицей Евгенией, пытавшейся из Англии управлять расстроенными делами семейства Бонапарт. Поощряемый Бисмарком, рассматривавшим возможность заключить мир со Второй империей и увести немецкие войска домой, предоставив двум французским правительствам разбираться друг с другом, Базен начал переговоры с Лондоном и немецкой штаб-квартирой в Версале.
Евгении маршал откровенно сообщал, что окруженная в Меце армия неспособна на победу. Войска, однако, подчиняются своим командирам и могут еще навести порядок. Нужен только приказ — и отдать его может лишь законный регент, то есть сама императрица. Парижская революция — случайность, а Франции нужны мир, закон и выборы, которые новые власти проводить не спешат. Тот, кто принесет истерзанной стране мир, тот и выиграет будущее. За это, как надеялся Базен, немцы согласятся выпустить его армию, взяв с нее обязательство не воевать против внешнего врага. Правительству национальной обороны маршал в обтекаемых выражениях обещал держаться столько, сколько сможет, не называя сроков.
Мольтке был против, Бисмарк — за, Вильгельм I колебался. Конец переговорам положил отказ Евгении заранее согласиться на немецкие условия мира. В таких обстоятельствах Бисмарк потерял всякий интерес к поддержанию интриги, и линия Мольтке возобладала. 23 октября Базен еще раз написал в Версаль и, получив на следующий день вежливый отказ, созвал военное совещание. Продовольствия оставалось еще на два дня — достаточный срок для подготовки прорыва или?.. Большинство корпусных командиров Рейнской армии заявило, что солдаты в атаку не пойдут. Маршал Канробер допустил возможность вырваться из ловушки, но только лишь затем, чтобы быть разгромленными в поле.
Как это обычно и бывает на совете без ясно поставленной задачи, никакого решения принято не было — если не считать за таковое отказ от каких-либо действий. Своему маршалу подчиненные порекомендовали искать спасения армии в переговорах, еще раз предложив немцам выпустить французские войска «под честное слово». Увы, после Седана словам уже никто не верил, да и Мольтке, и принц Фридрих Карл, руководивший осадой, не желали отказываться от перспективы единовременно взять в плен небывалое еще в истории количество солдат.
27 октября 1870 года Рейнская армия капитулировала. Сто семьдесят тысяч человек разом положили оружие, выйдя из крепости без музыки и походного строя. Немцы, предложившие Базену такую возможность, были удивлены отказом от почетных условий, не догадываясь о том, что французский командующий всерьез опасался солдатского бунта. В любом случае, как запоздало объяснял он несколькими годами позднее, Рейнская армия была не готова к такому «спектаклю». Зато маршал постарался выполнить требование передать немцам амуницию и знамена, оправдываясь, что попытка нарушить условия была бесчестной и привела бы к репрессиям.
Сам Базен сдачу армии переждал в оставленном хозяевами доме, так и не появившись перед своими войсками. Вероятно, ему нечего было им сказать.
Бесславный финал осады похоронил репутацию «народного маршала» — еще не стали известны какие-либо детали сдачи, а правительство «национальной обороны» уже поспешило заклеймить Базена предателем, сдавшим Мец и армию в наиболее трудный для Франции момент. Общество, еще вчера превозносившее своего героя, теперь называло его в лучшем случае неспособным болваном. Французы были не первыми, кто объяснял свои военные поражения исключительно изменой, но на Базене, что называется, сошлись все звезды: вернувшись в 1872 году из плена, он обнаружил себя самым непопулярным человеком в стране, опережая в этой гонке даже бывшего императора.
Друзья отвернулись, враги торжествовали, бывшие подчиненные перекладывали вину, а «мастера слова», вроде старого дурака Виктора Гюго, высокопарно оплевывали его имя на тысячах листах бумаги.
...
Столкнувшись с остракизмом, бывший народный маршал решил очистить свою репутацию в суде. Армия пошла ему навстречу, и, пока шла подготовка к процессу, Базен вместе со своей семьей оставался под арестом в Версале. Довольно странное решение, но в потерпевшей поражение Франции было не до здравомыслия. Шестого октября 1873 года военный суд начал разбирать «дело Базена» — слушания проходили в версальском дворце Большой Трианон, председательствовал Генрих Орлеанский, генерал и представитель Орлеанской династии.
Обвинение строилось на том, что маршал, во-первых, вел изменнические переговоры с противником, а во-вторых, сдал армию и Мец задолго до того, как этого потребовали военные обстоятельства. По первому пункту Базену отбиваться было очень трудно, поскольку он действительно вел переписку с императрицей и Бисмарком, не ставя об этом в известность правительство «национальной обороны». Оправдаться по второму пункту обвинения казалось куда более легким делом: защита привела ряд документов, свидетельствующих о том, что подчиненные маршала разделяли его оценку положения.
Столкнувшись с необходимостью очистить красные штаны армии, успокоить сограждан и не запятнать рук кровью, военный суд принял полусоломоново решение: Базена признали виновным в измене и приговорили к разжалованию, возмещению судебных издержек — и смертной казни. Одновременно с этим судьи обратились к президенту Третьей республики маршалу Мак-Магону с просьбой о помиловании его бывшего коллеги. Сам Базен потребовал его расстрелять и отказался подписывать прошение, прося лишь о том, чтобы его семью освободили от неподъемного финансового обязательства.
Мак-Магон, открывший дорогу к Седану и Мецу разгромом своего корпуса при Верте, был крайне недоволен решением суда. К опальному маршалу он теплых чувств, по всей видимости, не питал, но принимать на себя ответственность тоже не хотел. Пока несколько успокоившийся Базен ходатайствовал о замене казни на изгнание, президент Республики колебался в выборе между пожизненным заключением и двадцатью годами тюрьмы, что для шестидесятилетнего маршала должно было означать одно и то же. Наконец, Мак-Магон остановился на последнем, заодно избавив Базена от публичного разжалования.
Конечно, французы были недовольны. Двадцать лет бывшему любимцу масс — это все равно что оправдательный приговор. Старый напыщенный болван Виктор Гюго в очередной раз разразился проклятиями, негодовала и пресса. Базену следовало застрелиться накануне капитуляции, пускай даже и неудачно, как генерал Бурбаки. Еще лучше, если бы его армия пала на развалинах города — только это могло успокоить молодых патриотов и оскорбленных буржуа. Народ был готов к тотальной войне XX века и жаждал реванша.
Меж тем довольно скоро во Франции узнали, что Базен, отправленный отбывать наказание на небольшом островке неподалеку от Канн, — бежал. Побег организовали его молодая, двадцатишестилетняя жена Пепита и бывший адъютант маршала. Использовав бечевку и горгулью, Базен спустился вдоль отвесной скалы к лодке и благополучно добрался до Генуи. Так звучит официальная версия, но злопыхатели — что тогда, что сегодня — утверждают, будто маршал не стал единственным заключенным, сумевшим бежать из Форт-Рояля: его-де просто отпустили.
(Лично я, однако, не верю — французы обязательно бы разболтали о таком.)
Осень жизни Базен провел в Испании, правительство которой не забыло оказанных им услуг в Карлистской войне. Не забыло, однако, не было щедро, ограничившись предоставлением жилья. Последние годы маршала прошли трудно: жил он довольно бедно, однажды на него с ножом бросился парижский журналистишка, рассекший старику голову. Жена уехала в Мексику судиться, а фактически — бросила.
Полуслепой, он умер от инсульта в 1888 году, счастливо не увидев французских некрологов-проклятий. Накануне Мировой войны старший сын маршала, офицер испанской армии, попытался добиться реабилитации отца, но и по сей день Базен остается осужденным изменником. Только в Иностранном легионе чтят сегодня имя одного из своих бывших командующих.
А что скажете вы? Изменник, бесталанный маршал или жертва?