Ракетой к личному благополучию

[watermelon83]

Алексей Толстой заслуженно пользовался репутацией обаятельного человека, настоящего жизнелюба. Обратной стороной этих симпатичных качеств была абсолютная неразборчивость, бросавшая литератора от царского ура-патриотизма к буржуазным республиканцам-февралистам, а затем от белых к красным, через европейскую эмиграцию.

Знавшие его лично, вроде писательницы Надежды Лохвицкой (Тэффи), этим «перелётам» ничуть не удивлялись. Слишком уж любил будущий совпис личный комфорт, чтобы твёрдо придерживаться хоть каких-то принципов. По всей видимости, искреннюю симпатию у Алексея Николаевича вызывали только первый — второй состав Временного правительства, но этот фундамент оказался слишком хлипок.

Поэтому власти менялись, а Толстой оставался верен себе. Военный корреспондент в годы Мировой войны и уже достаточно известный публике автор, он обратился к псевдопатриотической драматургии, выдав характерную для него в таких случаях халтурку. Ознакомимся с заметкой «Раннего утра», в сентябре 1916 известившей публику о скорой постановке нового произведения:

А. Н. Толстой закончил новую 4-актную пьесу, которая зимою пойдёт в одном из московских театров. Пьеса называется «Ракета». В центре её — главная женская роль, женщина, имеющая мужа, любовника и любимого человека. Идея пьесы — трагедия женской чистоты. Героиня Даша освобождается от мужа, символа мещанской жизни, и от любовника, олицетворяющего порок, ложь и зло, посредством катастрофы. Она уходит к любимому человеку.

Действие «Ракеты» происходит в июле 1914 г. Последний акт — 17—18 июля. О войне не говорят ни слова, но во всём чувствуется нависшая катастрофа. Кончается пьеса пафосом вселенской любви. Даша в городе, в гостинице, на пороге новой жизни. А за окнами слышны трубы, ликующие голоса. Идёт манифестация, чуется начало войны. Среди действующих лиц — московские разночинцы. Дашин муж занимается поставками цемента.

Увы, разваливающееся действо было не скрепить никаким цементом. Из рецензии В. Горского на постановку в театре Сабурова:

Если и такие пьесы можно принимать к постановке и разыгрывать с должной серьёзностью, то русский театр, значит, кончился. Впереди остаётся только мяуканье футуриста или нелепое побоище цирковых клоунов. По обязанности рецензента приходится досидеть до конца спектакля, но как грустно, как воистину грустно браться на другой день за перо. И хочется сказать больше, чем несколько слов обычного шутливого глумления над плохой пьесой. Ведь гр. Ал. Н. Толстой не таинственный незнакомец, по недоразумению попавший на афишу, а один из тех новых литераторов, чьё имя, как писателя-беллетриста, встречается уже довольно часто и давно.

На протяжении целого вечера страдает перед нами неудовлетворённая жизнью женщина, переходящая от мужа к любовнику, от любовника к какому-то истинному другу сердца, от этого друга — к порывам иной, довольно непонятной, но очень возвышенной любви ко всем. Всё это и неестественно, и скучно, но, если бы гр. Толстой был хоть немножко драматургом, отчего бы не сделать пьесы даже и по такой канве? Главное несчастие именно в том, как эта пьеса написана. Автор совершенно беспомощен, что часто случается с беллетристами, в обрисовке характеров действием и диалогами.

Зато есть другое, что очевидно принимается за необходимые театральные эффекты. Это — полная неожиданность и необоснованность положений. Третье действие пьесы — один сплошной сумбур, где решительно ничего разобрать невозможно. Какие-то нелепые ссоры, крики, выстрелы, побоища и томительно бессмысленные повествования героини, которых никто не понимает ни в публике, ни на сцене. Точно писано оно в каком-то бреду или с намеренным издевательством над зрителем: «а ну-ка, раскуси!» Это уже граничит с вызовами футуристов, и неудивительно, что, когда упал занавес, часть публики стала энергично протестовать.

Публика протестовала пускай и энергично, однако совершенно напрасно. Несмотря на обилие конъюнктурной халтуры, когда «пафос вселенской любви» искусственно связывался с Мировой войной, Алексей Николаевич состоялся и вышел в классики. А «Ракета»… ну, кто её вспомнит?