Дуче и его фашисты

[watermelon83]

- история итальянского фашизма и его вождя. Предыдущая часть, с маленьким, молчаливым и сексуальным Муссолини лежит тут.

Каким он будет, новый век?


Вопреки ожиданиям и надеждам Муссолини, Швейцария ему не понравилась с самого начала. Да и как разглядеть прелести уютного франко-немецкого государства, если у тебя ни гроша в кармане и пустой желудок?
Хотя для тысяч его сограждан богатое швейцарское сообщество бюргеров давало хорошие возможности подзаработать, Муссолини, по его словам, сразу не повезло с работодателем. Исходя из того, какое внимание сам Бенито уделял этой, в общем-то, рядовой истории, можно догадаться, что она оставила о себе весьма горькие воспоминания.

Он устроился, таская кирпичи в тачке по одиннадцать часов день. В своих письмах в Италию Муссолини рассказывал, что делал «по сто двадцать одной поездке с нагруженной кирпичами тачкой на второй этаж строящегося здания», - для бывшего учителя, да к тому же привыкшего сочетать часы преподавания с любовными страстями на фоне сельской идиллии, это, несомненно, было тяжелым опытом. Строителем он так и не стал - к концу первой рабочей недели Муссолини посчитал, что его беззастенчиво эксплуатируют, и пришел к хозяину за расчетом. Наниматель, ожидавший более длительного сотрудничества, буквально швырнул ему деньги в лицо, сопроводив это, по словам Муссолини, следующей пренебрежительной тирадой: «Вот твои деньги, ты их украл». Именно эта фраза сильнее всего задела Муссолини.

Сам он объяснял свой уход и прохудившейся обувью, и мизерной оплатой, и тяжелыми условиями труда. Очевидно, что, уезжая в Швейцарию с мечтами о «социалистическом братстве» и медальоном с изображением Карла Маркса, он не рассчитывал на то, что его повседневностью станет тяжелый труд сезонного иностранного работника. Совсем не таких перемен в своей судьбе он желал! И все же, уволившись, Муссолини смог на вырученные деньги купить себе новую обувь. По его словам, уезжая из Италии, он подарил свои башмаки провожавшему его знакомцу, не имевшему хорошей обуви. Возможно, что эта история - как и многие другие, связанные с дуче, - своего рода фашистский апокриф, но одно известно точно - горькие впечатления от первых месяцев, проведенных в Швейцарии, навсегда останутся в его сердце. И многие годы спустя Муссолини будет с презрением и ненавистью отзываться о «государстве банкиров», а будучи уже общепризнанным дуче фашизма и руководителем Италии, он приоткроет свои планы оккупации этой альпийской страны.



Сейчас же его ожидали скитания разнорабочего с переменой городов и мест работы. По словам Муссолини, последующие несколько месяцев были самыми трудными - в поисках средств к существованию он брался за самую разную работу: трудился посыльным на фабрике, был землекопом, плотничал и собирал фрукты. Это было днем, а ночью он отдавал должное «прелестям Венеры» - меняя любовниц среди таких же «отверженных», как и он сам. Бенито с удовольствием вспоминал о страстном романе со студенткой-медичкой из русской Польши. Но когда речь идет о воспоминаниях Муссолини о нем самом, очень трудно отделить вымысел от правды. Во всяком случае, о том, что он постоянно просил свою мать прислать ему денег, Муссолини предпочитал не распространяться.

Денег ему тогда действительно не хватало – впоследствии он не без удовольствия рассказывал, о том, как, слоняясь в этот период своей жизни по Женевена пару с урчащим от голода желудком, набрел на двух английских леди, собиравшихся устроить себе ланч на природе. Голодный итальянец набросился на англичанок и выхватил у одной из них сыр, хлеб и яйца. «Если бы они попытались сопротивляться, я бы задушил их — задушил бы, поверьте мне!» - напишет он позднее. Если эта история действительно имела место, то можно представить себе ужас путешествующих английских леди, подвергшихся нападению агрессивного и голодного двадцатилетнего итальянца. Хотя не исключено, что Муссолини, рассказавший эту историю в одной из ранних своих биографий, попросту хотел похвастать своей удалью перед читателями. Слишком опасным для него было бы тогда рисковать депортацией в Италию - там его поджидала тюрьма за уклонение от призыва на военную службу.

И все же тем летом дела его на самом деле шли не очень хорошо. Он нигде подолгу не задерживался и не только не сумел найти приличного и постоянного заработка, но вплотную подошел к настоящему нищенствованию. Даже католическая церковь отвергала его: все попытки Муссолини подкормиться или скоротать ночь под сенью креста закончились неудачей - слишком диковатый вид был у молодого итальянца. В какой-то момент от еще одной голодной и холодной ночи на улице его спасла полиция, упрятав в каталажку за бродяжничество.

Именно тогда, в конце лета 1902 года, фортуна наконец-то улыбнулась ему. Выйдя из «узилища капитала» на свободу, Муссолини знакомится с артелью итальянских каменщиков, придерживающихся левых взглядов. Его принимают с распростертыми объятиями, но не в качестве работника, а как профсоюзного секретаря. Артель была социалистической, а теоретически подкованный (по крайней мере, на фоне самих каменщиков) и «интеллигентный» (то есть имевший среднее образование) Муссолини казался превосходной кандидатурой для человека, ответственного за распространение социалистических идей среди итальянских и швейцарских рабочих. Именно с этого момента дела Муссолини пошли в гору.

Став профсоюзником, он оставил большинство неприятностей позади. Начиналась та самая долгожданная жизнь в столице европейского социализма - Муссолини начинает печататься в газетах левого направления и встречаться с деятелями социалистического движения. Представители русской эмиграции называют его Бенитушко.
Муссолини отвергал бюргерский немецкий социализм (равно как «соглашательскую социал-демократию» вообще), но с удовольствием изучал итальянских, русских и французских авторов, со всеядностью самоучки зачитываясь Бланки и Кропоткиным, Прудоном и Сорелем. Тогда же он начинает учить французский язык - язык страны, к которой в дальнейшем Муссолини будет испытывать сложную гамму чувств - любовь, смешанную с ненавистью и завистью. Окончательный переход от уличного социализма к теоретическому (иначе говоря, от грабежа к разговору о нем) произошел у него в 1904 году - Муссолини знакомится с Анжеликой Балабановой, еврейкой родом из Харькова, дочерью состоятельного землевладельца и убежденной социалисткой.

Некрасивая российская социалистка влюбилась в диковатого и неотесанного итальянца - да так, что пронесла эту любовь-ненависть через всю жизнь. Именно она сделала из слепо бунтующего против короны, капитала и церкви Муссолини «настоящего социалиста», подтвердив тем самым фразу фельдмаршала Гельмута фон Мольтке о том, что за каждым выдающимся мужчиной стоит не менее одаренная женщина.

Балабанова «облагородила» Муссолини. Он наконец-то начал по-настоящему изучать марксизм, научившись немного читать по-немецки во время совместного с Анжеликой перевода Маркса на итальянский. Муссолини и Балабанову можно было бы назвать идеальной социалистической парой, но ответ на вопрос - переросли ли товарищеские чувства в непосредственную любовную связь - до конца не ясен. Известно, что Муссолини Анжелика как женщина не привлекала - он отдавал должное ее уму, но не считал хоть сколько-нибудь красивой. Нет сомнений в том, что чувства Балабановой были значительно сильнее - недаром она посвятила своему несостоявшемуся жениху (на пять лет моложе ее) и «ренегату социализма» целых три книги, причем градус ненависти в них к «главному герою» со временем только возрастал. Так или иначе, но быстрый взлет Муссолини от безработного учителя и бесправного разнорабочего до журналиста и достаточно видного участника международного социалистического движения – именно ее заслуга.

Помимо Анжелики Балабановой Муссолини приписывали знакомство с еще одним, намного более выдающимся, революционером из Российской империи. Речь шла о Владимире Ленине, впоследствии возглавившем Советскую Россию, а тогда находящемся в уютной швейцарской эмиграции. Несмотря на все последующие легенды, знакомство между ними не могло быть ни близким, ни хоть сколько-нибудь основательным: слишком разными были эти люди. Муссолини и Ленин вполне могли оказаться рядом на одном из цюрихских митингов (быстро перетекавших с улицы в небольшую пивную), но никаких теоретических споров между ними, конечно же, не возникало, к вящему неудовольствию будущих историков. Сам Муссолини в разные годы по-разному относился к этой легенде – поначалу он поддерживал ее, утверждая даже, что Ленин восхитился пламенным итальянским революционером, но позже заявил, что никогда не встречался с лидером большевиков. Скорей всего, так оно и было.

Это были насыщенные годы - Муссолини лишь ненадолго вернулся в Италию в 1903 году, навестив тяжело заболевшую мать и поспешив покинуть территорию королевства, едва только матери стало лучше. Становиться солдатом короля он все еще не желал, быть арестованным как укрывающийся от службы - тоже. Между тем итальянские власти объявили его в розыск. Опасаясь депортации из Швейцарии, Муссолини на время покидает страну - в эти опасные дни он вовсю использует свои связи в среде международного социализма и с помощью новых друзей перебирается во Францию, проведя там несколько месяцев. Оттуда он, по его словам, чуть было не уехал в США или даже на Мадагаскар, но достоверно известно лишь то, что в конечном счете Муссолини вернулся в Швейцарию. Весной 1904 года его арестовывает швейцарская полиция - за подделку документов. Желая оставаться в республике как можно дольше, он решился выправить дату, ограничивающую его пребывание в стране, с 1903 на 1905 год. К несчастью, попытка изменить цифру 3 на 5 провалилась, и над Муссолини нависла угроза высылки в Италию, где он заочно уже был приговорен к одному году тюрьмы.

Швейцарские власти и без того недолюбливали его за статьи в газетах, обличавшие «бесправный статус» итальянских рабочих, приехавших в республику на заработки, - полиция давно взяла Муссолини «на карандаш» и не собиралась терпеть призывы к «гражданским беспорядкам».
Внезапно нависшие над судьбой Муссолини тучи рассеялись так же быстро, как и появились. Приняв во внимание возмущение своих и иностранных социалистов, швейцарцы не стали высылать радикала из страны, а в Италии была объявлена амнистия в связи с рождением у короля Виктора Эммануила III наследника - принца Умберто. Это давало Муссолини шанс исправить сложившееся положение, не дожидаясь того момента, когда его вновь начнут преследовать по запросу из Италии или вышлют из Швейцарии. Осенью 1904 года Бенито решает вернуться и отслужить в армии. Ему хочется увидеть родных, побывать дома.

В это время Италия переживала короткий период политической стабильности, сопровождавшейся экономическим ростом и некоторым смягчением социальной напряженности. «Эра Джолитти», названная так в честь действующего премьер-министра и политического долгожителя, стала временем оптимизма, который охватил итальянское общество накануне суровых испытаний грядущей Мировой войны.

Вернувшись в родную Романью, Муссолини отправляется на призывной пункт Форли. Несмотря на репутацию бунтаря, -скрывавшегося от службы, военное министерство Италии преспокойно записывает Муссолини в веронский полк берсальеров. Берсальеры, некогда легкие стрелки Пьемонтского королевства, являлись ныне элитой итальянской армии. Хорошо узнаваемые по султанам из перьев, берсальеры были не только наиболее красиво одетыми солдатами короля Виктора-Эммануила, но и самыми мобильными пехотинцами во всей армии - пересев на велосипеды, они предвосхитили будущие механизированные войны столетия.
Начало службы совпало с трагедией в семье нашего героя - в феврале 1905-го скончалась мать Муссолини. Он искренне горевал, несмотря на то что его взгляды ни в чем не совпадали с представлениями о жизни Розы Муссолини. Его отец, став вдовцом, быстро нашел утешение в объятиях другой женщины, а Бенито предстояло вернуться в армию.

В общей сложности он отслужил более полутора лет, с января 1905 по сентябрь 1906 года. В личном деле призывника Муссолини содержится описание его внешности, изложенное несентиментальным языком военных врачей. Портрет, следует признать, получился малопривлекательным: низкий лоб, невысокий рост, темные круги под глазами... Не слишком ценное приобретение! Однако для Муссолини армейский опыт оказался очень позитивным - удивительно, но социалист, еще вчера клеймивший «наемных рабов капитала», теперь был на хорошем счету у своих командиров. Более того, Муссолини получал от военной службы определенное удовольствие и не только не считал свою службу бессмысленным делом, а обещал посвятить свою жизнь борьбе с «германскими варварами» и другими врагами страны, буде они вновь пожелают сделать Италию частью своих империй. Так он писал своему командиру, благодаря за предоставленный в связи со смертью матери отпуск.

Этот взрыв анти-австро-германских настроений говорит не только о наличии у Муссолини военной жилки, но и о том, что еще задолго до его «великой измены делу социализма» его глубинные представления были весьма далеки от умозрительного социалистического интернационализма. Для этого он всегда был слишком итальянцем.
Впрочем, тогда он вполне мог успокаивать свою социалистическую совесть тем, что все итальянские революционеры и бунтари так или иначе выступали против власти австрийских императоров или германских королей, как это сделал знаменитый революционер и патриот Джузеппе Гарибальди, боровшийся за объединение Италии с австрийцами и отправившийся в 1870 году сражаться с немецкими войсками на юге Франции.

Вопреки всем опасениям ограничения армейской службы оказались не столь уж суровыми - напротив, достаточно длительные отлучки позволяли Муссолини заводить новые и недолговечные романы. И один только социализм надолго выпал из перечня его интересов - Муссолини словно позабыл о двух годах, проведенных им в Швейцарии.
Наконец, осенью 1906 года, время службы подошло к концу, и перед демобилизовавшимся Муссолини вновь встал вопрос поиска места работы. Поразмыслив, он решает вернуться к преподаванию. Для местных властей он - бывший солдат короля, а следовательно, лицо благонадежное. В сентябре 1906 года Муссолини занимает место школьного учителя в небольшой деревушке Толмеццо, неподалеку от итало-австрийской границы.

Неужели этот вечный смутьян наконец-то успокоился? Но те, кто мог так считать, безнадежно ошибались – Муссолини и не думал «браться за ум». Возобновились попойки, любовные приключения и ночные праздношатания. Казалось, что с него слетели весь полученный в эмиграции лоск и воинская дисциплина. Вне оков морали швейцарских социалистических кружков или армейского кодекса чести молодой учитель быстро деградировал. Ученики его не уважали, да и он ими откровенно не интересовался. У четырех десятков своих подопечных он заработал малопривлекательную репутацию «тирана» и «психа». По другим оценкам, более снисходительные к Муссолини-учителю учащиеся относились к своему преподавателю достаточно хорошо, насмехаясь лишь над его манерой декламировать стихи во время занятий. Как бы там ни было, но впоследствии Муссолини не слишком высоко оценит свой тогдашний школьный опыт, откровенно признавшись, что учительствование за жалкие 75 лир в месяц – не для него.

Лишенный опеки Балабановой и полкового командира, Муссолини растрачивал энергию в многочисленных интрижках, разбавлявших череду скучных педагогических будней. Иногда это приводило к бурным сценам - Муссолини подрался с хозяином дома, заставшим постояльца в постели с собственной женой. Были и другие романы, но, как утверждал Муссолини, именно от этой женщины он подцепил венерическую болезнь. В те дни ему казалось, что речь идет о сифилисе, – отчаявшись, он даже подумывал о самоубийстве, но в конце концов передумал и возобновил опасную связь. Впоследствии история с венерической болезнью получила широкое распространение – не в последнюю очередь благодаря болтливости самого Муссолини. Уже став премьер-министром, он сдаст кровь на анализы, но английская лаборатория не найдет никаких следов перенесенной болезни. Это не помешает недоброжелателям вплоть до 1945 года утверждать, что дуче фашизма принимает важнейшие решения под воздействием неизлеченного до конца и ставшего хроническим заболевания. Такие слухи были чрезвычайно распространены среди элиты фашистского государства в 1942-1943 гг., но посмертное вскрытие тела диктатора показало, что анализ крови был совершенно точен: сифилиса у Муссолини не было.

Местные же власти намного больше смущали не любовные интрижки нового школьного учителя, а его ночные попойки на деревенском кладбище, где Муссолини развлекал компанию своих собутыльников насмешливыми проповедями, с которыми он обращался к покойникам. Это стало последней каплей, и после того, как значительная часть родителей отказалась пускать своих детей в школу к такому преподавателю, муниципалитет не стал продлевать с Муссолини рабочий контракт.
Оставалось лишь вернуться домой, к отцу. Не желая признавать неудач, Муссолини продолжает самообразование. Успешно сдав экзамен на владение французским языком, Муссолини получает еще одну возможность для работы учителем, но приобретенная им репутация «богохульника» приводит к серии отказов. Наконец весной 1908 года ему удается найти работу в небольшом городке Онелья, расположенном достаточно далеко от Романьи. Но и там ему не удается задержаться надолго – летом того же года Муссолини вынужден не солоно хлебавши вернуться к отцу, который к этому времени переехал в Форли.

Муссолини был подавлен этой серией неудач – он уже почти перешагнул 25-летний рубеж, солидный возраст по тем временам. А чего он достиг? Какой иронией звучали теперь слова отца – «иди и завоюй мир». Раз за разом получая от этого мира подзатыльники, Бенито вынужден был возвращаться домой.
И вновь спасением стал социализм. Стремясь найти в происходящем хоть какой-то смысл, хоть какую-то опору, Муссолини постепенно возвращается к политической журналистике. Начало было положено еще в Онельи, когда по предложению местного социалистического кружка Муссолини подготовил к выпуску небольшое издание - сборник брошюр.

Этот опыт не прошел зря. В Предаппио он участвует в организации забастовки местных рабочих. Давая выход бушующей в нем энергии, Муссолини несколько «увлекается» и угрожает избить палкой управляющего фабрикой. Власти, столкнувшиеся не только с забастовкой, но и с масштабными протестами, стали опасаться открытого бунта, что в тогдашней Италии происходило довольно часто. Были вызваны войска. Подоспевшая кавалерия помогла полиции взять ситуацию под контроль, а Муссолини, как одного из главных «подстрекателей», арестовали. Ему грозил трехмесячный срок, но апелляционный суд в Болонье оказался мягче местного, и фактически Бенито отсидел всего 12 дней.

За это время он многое понял. Впервые возглавив большую группу людей – не болтунов и писак, а «настоящих мужчин», готовых идти за своим вождем, – Муссолини еще раз убедился в верности своих представлений. Сила – вот главный критерий! Не увенчавшаяся успехом попытка одолеть местных землевладельцев становится, благодаря охватившим район волнениям, известной всей Италии. О роли Муссолини в организации протестов напечатали ведущие газеты.
Муссолини решил воспользоваться внезапно появившейся известностью - теперь он понял, чем мог бы заняться: вестисобственную газету социалистического направления, конечно же! Так он приобретет себе и имя, и преданных сторонников. Не жалкое преподавательство под портретом короля в деревенских школах, а борьба за умы и сердца итальянцев.

Но как начать, где найти средства? Попытка выпустить ежедневную газету с помощью местного профсоюза провалилась, и какое-то время он вновь вынужден жить за счет отца, помогая ему управляться с таверной, которую недавно открыл Алессандро Муссолини. Не слишком утруждая себя работой, Бенито выглядел как человек, погруженный в собственные мысли, стал нелюдимым и замкнутым. Никто, разумеется, не знал о горячих политических спорах, которые он вел с отцом по вечерам, но некоторые могли наблюдать за тем, с каким грубым неистовством выступал этот неряшливо выглядящий одиночка в кругу завсегдатаев местных ресторанчиков или кружков левого направления.

Его томила жажда деятельности, но тогда он так и не сумел найти работу в Италии. Зато в 1909 году Муссолини получает приглашение поработать в Австро-Венгрии, а точнее - в провинции Трентино (или Южный Тироль), населенной итальянцами и немцами. Северная ее часть, где преобладали тирольцы, естественно, выступала за Вену, а жители Тренто, главного города области, поддерживали - в зависимости от убеждений – «национально-освободительную борьбу» против «австрийского диктата» или «революционное восстание против австрийского императора». Все эти течения объединились под знаменем «ирредентизма» - движения, название которому подарил старший сын знаменитого Гарибальди. Ирредентисты были едины в своем стремлении забрать у Австро-Венгрии земли с итальянским населением, так что пожилому кайзеру Францу-Иосифу особенно выбирать не приходилось. Австрийское правительство поддерживали только местные клерикалы-католики, да и то лишь потому, что римские папы традиционно дружили с Габсбургами и никак не могли забыть Савойскому дому тех событий, когда Турин буквально «втемную» использовал гарибальдийцев, лишивших пап государства.

Хотя Муссолини приглашали не столько в качестве редактора, сколько на должность секретаря местной социалистической организации, скучная работа в качестве мелкого партийного функционера его не слишком прельщала. Вскоре он уволился.
Но возвращаться обратно в Италию ему тогда не пришлось. Муссолини находит место помощника редактора газеты Il Popolo («Народ»), издания, занимавшего социал-демократические и ирредентистские позиции. Главный редактор Il Popolo, видный деятель австрийского и итальянского социал-демократического движения Чезаре Баттисти, предоставил своему новому помощнику практически полную свободу, так что впервые в своей жизни Муссолини смог развернуться по-настоящему.
Кто сказал, что социализм — это скучно? О, у Муссолини все было по-другому. Не желая вдаваться в споры между местными левыми направлениями - да это было и попросту опасным для репутации, - Муссолини «открыл огонь» по ненавистным ему клерикалам, по «политическому католицизму», по Ватикану. В ход шло все, особенно «клубничка» с участием священников - издание не вылезало из штрафов, а его редактор - из предупреждений, зато продажи росли! И конечно, главной скрипкой - нет! скорее трубой, конечно же трубой - в этом оркестре был сам Муссолини.

Не довольствуясь одной лишь журналистской деятельностью, он выступает во многих городах провинции, продолжая вести непримиримую борьбу не только с католической церковью, но и с религией вообще. Этот период его общественной деятельности наполнен самыми жесткими высказываниями в адрес христианского вероучения. Даже личность Иисуса Христа - а многие тогда называли его «первым социалистом» - вызывала у него лишь презрение: кем, спрашивал он у своих слушателей, кем был этот неудачник, сумевший при жизни обратить в свою веру лишь несколько деревень с их жалкими жителями? Если ваш Бог действительно существует, насмешливо говорил он набожным католикам, то у него есть пять минут, чтобы убить меня. И демонстративно показывал толпе часы, отмеряя время. В будущем, когда споры между фашистским Римом и Ватиканом будут улажены конкордатом, дуче запретит печатать многие ранние статьи журналиста Муссолини.

И не только статьи. Во время своего пребывания в Трентино Муссолини пишет роман «Клаудиа Партичелла, или Любовница кардинала», пестрящий антицерковными выпадами. История о жестокой куртизанке, соблазняющей католических монахов и убитой одним из них, не стала большим литературным событием, зато красноречиво свидетельствовала об отношении тогдашнего Муссолини к католической (да и любой другой) церкви. Роман был напечатан в газете и пользовался немалой популярностью у подписчиков, но, если верить Сарфатти, «автора быстро утомила героиня Клаудиа. Он ощутил острое желание убить ее и, вероятно, убил бы, если бы Чезаре Баттисти не вмешался. «Ради бога, не убивайте, — молил редактор, — дайте ей пожить, пока закончится подписка!» Это на некоторое время спасло обреченную жертву. Кровожадные инстинкты Муссолини уступили соображениям субсидиарного характера, и приключения Клаудии и ее любовника продолжались, заставляя трепетать сердца молодых парикмахеров, чиновников, приказчиков и ремесленников города».

Помимо католиков доставалось и австрийцам – несмотря на свой социалистический интернационализм, Муссолини полностью поддерживал лозунги ирредентистов. Поэтому не удивительно, что австрийские власти вскоре начали мечтать о высылке его из страны. Главного редактора и его помощника несколько раз подвергали административному аресту, весь тираж их газеты неоднократно конфисковался по решению суда, но Муссолини не сдавался и продолжал повышать ставки в своем противостоянии с австрийскими властями. Наконец, после того как местные социалисты устроили свой митинг прямо у дома городского прокурора, а газета Муссолини заявила, что «итальянская граница не кончается Алой» (в то время пограничная станция), терпение у австрийцев лопнуло. Сперва Муссолини арестовывают за организацию «незаконного сборища», а затем высылают из страны за многочисленные нарушения закона о свободе печати.
Что ж, Муссолини действительно «переборщил», перейдя в своих статьях грань между ожесточенной полемикой и прямыми оскорблениями: называть священников «собаками», пожалуй, не стоило. Он частенько угрожал физической расправой своим противникам, хотя - надо отдать ему должное - приводил эти угрозы в действие несравненно реже, чем остальные его собратья по политическому цеху. Но выслали его не столько за это, сколько потому, что молодой помощник редактора сумел найти подход к итальянским жителям австрийской провинции.

Ораторский стиль Муссолини трудно было назвать изощренным и обращенным к интеллекту слушателей. Как уже говорилось, еще со времен своих «социалистических университетов» в Швейцарии он не слишком тяготел к теории, предпочитая оглушать оппонентов количеством, а не качеством своих аргументов. Не слишком он озабочивался и целостностью своей теоретической базы, стараясь выискивать наиболее яркие места во всех левых идеях своего времени.
Но при всех недостатках и ограниченности как теоретика - как уличный оратор Муссолини был очень силен. Редко кому удавалось перекричать или смутить его, он умел разговаривать с итальянской толпой как никто. Муссолини всегда говорил просто, демонстративно не пытаясь уловить настроение окружающих или подстроиться под него. Он бросался на толпу, вооруженный девизом своего кумира Наполеона: «Нужно сперва ввязаться в бой, а там видно будет!» Этим он отличался от Гитлера, который всегда тщательно готовился к каждому публичному выступлению, стараясь держаться соответствующе подобранной аудитории, заранее рассчитывая все действо поминутно и ничего не оставляя на авось. Фюрер национал-социалистов, как правило, безошибочно умел почувствовать слушателей, говоря от имени то ветерана войны, то государственного деятеля, то неистового трибуна, но Муссолини никогда не снисходил до этого. Он, подобно школьному учителю, выступающему перед учениками, последовательно вколачивал в толпу свои тезисы, как гвозди в дерево. Если Гитлер обычно начинал издалека, то Муссолини, что называется, сразу брал быка за рога, не тратя времени на «лирические отступления». Агрессивно жестикулируя, он говорил очень резко, помогая себе взмахами правой руки и одобрительно кивая головой в паузах, возникающих во время оваций. Муссолини никогда не «убеждал», не пытался аргументировать свою позицию, он лишь высказывался, подавая свою интерпретации как абсолютную истину. Людям, в подавляющем числе инстинктивно стремящимся к определенности, это импонировало, а «сомневающиеся умники» были Муссолини не опасны. Полностью подчинив себе толпу, он неожиданно обрывал свою речь, не оставляя пораженным слушателям иного выбора, кроме как разразиться возгласами одобрения и аплодисментами.

Итальянцам было не слишком важно, что именно говорил Муссолини, но зато им очень нравилось, как он это делал. Он же мог сколько угодно демонстрировать свое презрение к «профессиональным хитростям ораторов», но, как правило, произносил то, что должно было импонировать если не большинству, то как минимум тем, на кого он в данный момент делал ставку. Пока на повестке дня были социальный протест и антивоенные настроения, Муссолини призывал к социальной справедливости и борьбе с империалистическими устремлениями правительства. Затем настало время «справедливой войны с австрийцами» и «величия итальянской истории». Муссолини действительно не слишком беспокоился о подготовке своих выступлений (особенно в ранние годы), он всегда старался быть на стороне «больших батальонов».
Занимаясь Il Popolo, Муссолини сумел найти свой стиль и опробовать его в деле. Он добился успеха – продажи газеты выросли, а его депортация из страны стала предметом депутатского запроса в австрийском парламенте. Местные социалисты по такому поводу объявили даже однодневную забастовку. Неплохой результат за семь месяцев для человека, доселе почти неизвестного в Италии и Австро-Венгрии.

Переданный на границе австрийскими полицейскими в руки своих итальянских коллег, Муссолини получает следующее описание: «рост 1, 67 метра, плотного телосложения, светло-каштановые волосы, широкий рот, темно-карие глаза, орлиный нос, высокий лоб». Куда более благоприятная характеристика, намного лучше, нежели у армейских врачей! Полицейские отметили также у своего подопечного доброжелательное выражение лица.

И конечно же, никто не стал преследовать высланного из Австрии социалиста. В некоторым смысле Муссолини уже тогда старался для Королевства Италии, ведь помимо того, что любое итальянское правительство снисходительно отнеслось бы к разжиганию недовольства Веной среди своих соплеменников в Трентино, официальный Рим был тогда в весьма плохих отношениях с римской курией. Поэтому выходило так, что статьи социалиста Муссолини били по врагам итальянской монархии. Разумеется, сам бы он тогда с презрением отверг такие доводы, но впоследствии не раз вспоминал свою роль в борьбе итальянцев за «национальное освобождение».

Тогда же он выступал со вполне умеренных позиций, по крайней мере, это можно проследить по написанной им книге «Трентино глазами социалиста», в которой Муссолини предостерегал от военного решения этого спорного вопроса. В дальнейшем, став диктатором Италии, он уже не будет столь осторожен в разрешении территориальных споров. Да и с коллегами по Il Popolo выйдет не слишком удачно – после победы фашистов социал-демократическую газету закроют. Еще раньше уйдет из жизни человек, столь много сделавший для становления Муссолини в качестве журналиста. Юридически оставаясь подданным австро-венгерского императора, Чезаре Баттисти запишется во время Первой мировой войны в итальянскую армию и окажется в плену. Австрийский суд приговорит его к повешению как изменника. Казненный станет для итальянцев национальным героем, а фашистские пропагандисты будут всячески затенять тот факт, что Баттисти был социал-демократом.

А вот редактора Nuovo Trentino («Новое Трентино») Альчиде де Гаспери, одного из главных оппонентов журналиста-социалиста Муссолини со стороны местной католической печати, фашистский режим будет преследовать, и уцелеет он только благодаря поддержке Ватикана. Уцелеет для того, чтобы стать преемником Муссолини на посту премьера послевоенной Италии.
Но все это будет много позже, а пока новый удар – высылка из Трентино - на время лишает Бенито равновесия. Вынужденное бездействие после полугода активной деятельности угнетает его.

…

Муссолини опять было возвращается домой, к отцу, в его придорожный трактир. Алессандро Муссолини к этому времени был уже тяжелобольным человеком и мало чем мог помочь старшему сыну.
Двадцатишестилетний Бенито подумывает уехать из Италии – среди потенциальных стран для эмиграции называются и США, и Бразилия. Можно только догадываться о том, как сложилась бы тогда его жизнь и насколько изменилась бы история Европы. Но Муссолини не слишком торопился с отъездом в американскую неизвестность - в это время он был ненадолго помещен под арест из-за невыплаченного штрафа. В любом случае о том, чтобы возглавить отцовское дело, и речи не было. Неужели его ожидает новый период прозябания и неизвестности?..

Прежде чем приступать к описанию бурных событий последующих лет, стоит немного рассказать о личной жизни нашего героя, ибо именно в этот период в его жизни начинался роман, финалом которого стала женитьба и появление большой семьи. Но сначала необходимо рассказать о его прежних связях с женщинами, связях, оказавших на Муссолини большое влияние.

Как мы уже знаем, Муссолини достаточно рано начал проявлять интерес к слабому полу и уже в шестнадцатилетнем возрасте активно посещал «дома терпимости». А были ли «серьезные отношения» в его жизни? Несомненно, его швейцарскую связь с Анжеликой Балабановой можно отнести к числу серьезных увлечений. Однако существуют сомнения насчет того, были ли их отношения настоящими – как уже говорилось, Анжелика никогда не привлекала Бенито физически и сексуальных отношений между ними не было.

Пожалуй, первой «полноценной» связью, по мнению Муссолини, были отношения с трентинской профсоюзницей Фернандой Фачинелли, с которой он познакомился в бурный период своей работы над Il Popolo. Этим отношениям не помешало то, что Фачинелли была замужем. Она родила Муссолини ребенка, но, к сожалению, и сын, и мать вскоре умерли. Судя по всему, Бенито относился к Фернанде достаточно серьезно и сохранил о ней теплые воспоминания - придя к власти, он будет помогать близким покойной.

В то же самое время, в Тренто, он знакомится с Идой Дальзер, уроженкой этого города, подданной Италии и Австро-Венгрии. Несмотря на то что Дальзер была старше Муссолини на три года и, по общему мнению, не отличалась ни особой красотой, ни хорошим характером, эта связь продлилась намного дольше, нежели отношения с Фачинелли. Дальзер иногда даже называют первой законной женой Муссолини, но свидетельств заключения официального брака историкам найти не удалось. Возможно, причиной тому - вмешательство тайной полиции фашистского режима. Достоверно известно лишь то, что Муссолини расстался со своей любовницей в 1915 году, спустя некоторое время после вступления Италии в Мировую войну.

К этому времени она успела родить от него мальчика, получившего имя Бенито Альберто, и требовала от неверного возлюбленного признать ее официальной женой, ссылаясь на запись в гостиничной книге регистраций. На это Муссолини достаточно убедительно отвечал, что был вынужден солгать, назвав ее своей женой, иначе бы их попросту не поселили в один номер. Суд встал на сторону журналиста, но точка в этой истории поставлена не была.

альзер устраивала Муссолини сцены, писала ему отчаянные письма и обращалась за содействием к властям Италии. Все было бесполезно. Позже, уже вернувшись с фронта, Муссолини добьется того, чтобы назойливую бывшую любовницу интернировали на время войны, вместе с другими подданными враждебных Италии государств. Он никогда не признает ни заключения брака, ни родившегося от этой связи сына.

Не оставившая своих попыток добиться справедливости Ида будет обивать пороги кабинетов министров нового фашистского правительства, за что и будет помещена в психиатрическую лечебницу, когда Муссолини станет премьером. Там она и скончается в 1937 году, забытая всеми. Бенито Альбино, опекунство над которым по распоряжению Муссолини возьмет на себя чиновник Джулио Бернарди, получит фамилию последнего и, став моряком, погибнет в 1942 году при невыясненных обстоятельствах в то ли горах Ливорно, то ли в морских боях с англичанами.

Вся эта весьма некрасивая история бросает немалую тень на репутацию Муссолини, но чрезвычайно трудно отделить моральную нечистоплотность от настоящего преступления. Нельзя однозначно утверждать, что Муссолини расправился с бывшей любовницей и собственным сыном. По мнению современников и даже ближайших родственников Дальзер, последняя, и без того всегда слывшая неуравновешенной особой, к середине двадцатых годов действительно была близка к помешательству. Летом 1926 года, во время очередной попытки заставить услышать себя, она попытается поджечь мебель в номере министра в правительстве ее бывшего любовника – именно этот случай был поводом для помещения ее в больницу.

Разумеется, основная вина за сложившуюся ситуацию должна быть возложена на самого Муссолини, не пожелавшего после 1915 года даже поговорить с бывшей любовницей – или женой. Но упрощать вопрос, сводя все дело к коварной интриге премьера, не стоит. В середине 1925-го (по другим сведениям - в 1926 году), когда Дальзер была помещена в лечебницу, власть премьера Муссолини еще не была столь неограниченной, чтобы рисковать своей репутацией в попытках выдать здорового человека за психически больного.
Нельзя утверждать и того, что он был совершенно равнодушен к своему сыну от Дальзер. Не признавая его официально, Муссолини все же сознавал свою ответственность и старался помочь. Он выделил достаточно крупную сумму денег, предназначавшуюся Бенито Альбино после достижения им совершеннолетия, и вообще следил за его жизнью, заодно поручив своему брату патронировать мальчика. Хотя широкой публике существование у дуче сына от Иды Дальзер было совершенно неизвестно, для него самого это не было секретом. Бенито Альбино знал, кто его отец, и не особенно это скрывал. Но невозможно поверить в то, чтобы Муссолини хладнокровно организовал убийство собственного сына. По крайней мере, никаких подтверждений этой версии найдено не было.

Помимо Анжелики, Фернанды и Иды, а также неизвестного количества более коротких связей, в те годы у Муссолини сложились тесные отношения с еще несколькими женщинами, оказавшими немалое влияние на его судьбу. Одной из таких женщин стала Маргерита Сарфатти, венецианская еврейка, на долгие годы сумевшая удержаться рядом с Муссолини в качестве главной фаворитки. Талантливая журналистка, Маргерита сошлась с ним на профессиональной почве в 1912 году, став для редактора Муссолини не только подчиненной. В отличие от Дальзер, обладавшей неуравновешенным характером, Сарфатти была человеком веселым и легким. Для Муссолини она стала не только многолетней любовницей, но и по-настоящему интеллектуальным партнером, второй Балабановой. Но было ли это влияние безусловно положительным?

Эта женщина, «пришедшая к социализму» благодаря своему мужу, занявшему видное место в Итальянской социалистической партии, сделала очень много для становления фашистского движения в том виде, в каком мы привыкли его представлять: тоталитарной, империалистической и расистской структурой. Некоторые говорили даже о «еврейской матери итальянского фашизма», но подобные утверждения вряд ли можно считать до конца обоснованными. Тем не менее трудно отрицать ту роль, которую сыграла в жизни Муссолини эта венецианка, писавшая ему речи в годы становления фашистской партии и опубликовавшая в середине двадцатых годов апологетическую биографию Муссолини. О тогдашнем ее влиянии на дуче можно судить по тому, что, хотя книга Муссолини решительно не понравилась, он не только не запретил ее выпуск, но и написал для нее предисловие.

Влияние Маргериты было подорвано лишь в начале тридцатых годов, когда она уже в значительной степени утратила свою красоту, а преисполнившийся уверенности в собственных силах фашистский вождь перестал нуждаться в интеллектуальной опеке. Возможно, свою роль сыграло и еврейское происхождение Маргериты, постепенно становившееся неудобным для статуса «первой любовницы» дуче. В таком случае Сарфатти могла винить в этом только себя – не она ли проповедовала расизм еще до Первой мировой? Правда, тогда речь шла лишь об азиатах и чернокожих… Оставшейся не у дел Маргерите становилось все более неуютно в Италии второй половины 30-х годов – и она покинула страну, вернувшись лишь после падения фашистского режима.

Нельзя не отметить параллели между этими отношениями и связью Муссолини с Балабановой. В обоих случаях речь шла о союзе с решительными, передовыми женщинами, выбравшими для себя «мужские профессии» и обладавшими таким же твердым характером. Обе женщины написали биографии дуче фашизма (неукротимая Балабанова выпустила три книги, посвященные бывшему соратнику и возлюбленному), одинаково пристрастных по отношению к главному герою, но с разными полюсами. И обе они не выдержали идеологических перемен, произошедших с их любовником. Если верную социалистку Балабанову от Муссолини отшатнула его измена делу интернационализма в 1914 году, то Сарфатти стала жертвой государственного антисемитизма, воцарившегося в фашистской Италии с 1937 года.

Стоит упомянуть и эпистолярный роман, завязавшийся между Муссолини и Ледой Рафанелли, эмансипированной женщиной-анархисткой. Очевидно, что он испытывал к Рафанелли тот же сложный комплекс чувств, в диапазоне от интеллектуальной робости до сексуального влечения, что и к Балабановой или Сарфатти. Но в данном случае коса нашла на камень – несмотря на уже сложившуюся к их знакомству (1913 год) репутацию непримиримого бойца левого фронта, Муссолини не вызвал у Рафанелли никакого интереса. Их переписка (а Бенито написал Леде как минимум сорок писем, которые женщина сохранила) говорит о серьезном настрое Муссолини – он почти оставил свою привычку рисоваться перед окружающими и был непривычно откровенен. Человек, из наследия которого на каждое высказывание можно легко найти абсолютно противоположную цитату, чистосердечно признавался в том, что не имеет особых убеждений, но желает стать великим – любой ценой и любым способом. «Как Наполеон?» - безусловно, не без иронии уточнила Рафанелли. - «Нет, больше, чем Наполеон», - искренне отвечал ей Муссолини.

Несмотря на эту достаточно опасную для политика доверительность, Муссолини не сумел добиться расположения Леды. С наблюдательностью, делавшей ей честь, Рафанелли отметила не только отталкивающую ее небрежность во внешности и манерах своего кавалера, но и крайне опасную «мобильность взглядов». Она распознала в Муссолини тот принципиальный оппортунизм, который впоследствии превратил интернационалиста в империалиста, социалиста в фашиста и союзника англо-французов - в главного друга Третьего рейха. По всей видимости, резюмировала Рафанелли задолго до памятной измены Муссолини делу социализма, у него вообще не было устойчивых взглядов. Отношения закончились, не успев начаться. После прихода фашистов к власти Рафанелли не тронули, хотя и лишили возможности заниматься политикой или общественной деятельностью. Она сумела пережить падение фашистского режима и Вторую мировую войну и скончалась в Италии в 1971 году.

Муссолини также приписывали бурную связь с Анжелой Куччати, красивой миланкой, дочерью видного социалиста и коллегой по работе в газете. Эти отношения начались в 1921 году, и хотя, судя по всему, интимные отношения с Анжелой продлились совсем недолго, личная привязанность к ней сохранилась у Муссолини до самых последних дней. Если верить ее дочери Елене, настоящим ее отцом был не Бруно Курти, законный муж Анжелы, а Бенито Муссолини. Так ли все обстояло на самом деле, утверждать трудно – несмотря на то что у Муссолини и Куччати действительно был «служебный роман», не существует достоверных свидетельств того, что дуче признавал Елену своей дочерью – даже в той неофициальной форме, как в отношении его сына от Иды Дальзер. Тем не менее впоследствии Елена Курти служила машинисткой в правительстве Итальянской социальной республики и в апреле 1945 года вместе с Муссолини отправилась из Милана в закончившееся трагедией бегство.

Впрочем, эту близость не обязательно объяснять родственными чувствами – дуче вполне мог оказать протекцию дочери бывшей любовницы и одного из своих соратников. Так или иначе, но, несмотря на все утверждения задним числом, Анжела Куччати никогда не занимала в жизни Муссолини место, сравнимое с Балабановой или Сарфатти.
Таким образом, можно констатировать, что все попытки Муссолини обрести личное счастье в союзе с «передовыми женщинами» заканчивались безуспешно. Потерпев в разное время неудачи в желании совместить приятное с полезным, он отчасти пошел по пути своего отца, женившись на женщине без особых интеллектуальных запросов, зато готовой стать хорошей женой и матерью. И именно такой женщиной для Муссолини стала Ракеле Гуиди.

Отношения между ними начали развиваться еще накануне его отъезда в Трентино, но знакомы они были уже очень давно. Ракеле была родом из той же деревни, что и Бенито, и училась в школе, где преподавала его мать, Роза Муссолини. Смышленую и работящую девочку взяли в дом Муссолини в качестве помощницы по хозяйству, тогда-то Бенито, очевидно, и познакомился с ней. Разумеется, будучи младше его на семь лет, в те годы Ракель не представляла для него никакого интереса, но по мере ее взросления он стал обращать все больше внимания на скромную и красивую девушку. Уже перед отъездом в Трентино он полушутя-полусерьезно обещал жениться на ней после своего возвращения (что, напомним, ничуть не помешало ему заводить многочисленные любовные интрижки) и, что удивительно, - свое слово сдержал.

В свой второй приезд в Форли Муссолини сделал родителям избранницы формальное предложение. Пикантность ситуации заключалась в том, что одним из этих родителей… был его отец, старый социалист, а теперь трактирщик Алессандро Муссолини. Дело было в том, что, пока молодой Муссолини добивался от судьбы успеха, в лучший мир ушла не только его мать, но и отец Ракель – Агостино Гуиди. Они умерли, а Алессандро Муссолини и Анна Гуиди, мать Ракель, стали жить вместе «гражданским браком». Именно на деньги Анны отец Муссолини сумел открыть свой трактир. Теперь он, ставший для Ракель отчимом, скептически смотрел на брачное предложение, сделанное его старшим сыном.

Болезни и годы сделали свое, от прежнего бесшабашного социалиста мало что осталось. Алессандро прямо попросил Муссолини-младшего не портить жизнь шестнадцатилетней девушке. Тогда, если верить слухам, отчаянный жених достал пистолет и пообещал убить невесту, а после застрелиться самому. Все это было вполне в духе времени, так что до крови не дошло: убедившись в решительности Бенито и взаимности к нему чувств Ракели, родители дали свое благословение.
По всей видимости, Муссолини заключил бы официальный брак тогда же, но социалистам ходить в церковь не пристало, о чем он не раз напоминал в собственных статьях, предлагая исключать таких «отступников» из партии. Так что в течение следующих пяти лет Ракеле жила в статусе сожительницы, или, как тогда говорили, - содержанки. Бенито и Ракеле распишутся только в декабре 1915 года, уже после того, как Муссолини будет изгнан из рядов социалистической партии. Но даже и тогда он поостережется идти в церковь, ограничившись простой росписью.

Муссолини начал жить с Ракеле «гражданским браком» в 1910 году. Несколько лукавя, Ракеле писала: «Помню, каким он был усталым и счастливым - хотя и несколько неуверенным в том, какова будет моя реакция, потому что бумаги для регистрации брака еще не были готовы. Но я разобралась в ситуации. Передо мной был избранник моего сердца, с нетерпением ожидавший единственного дара, который я могла ему преподнести — мою любовь. Его молодое лицо уже прорезали морщины — результат повседневной борьбы. Колебаний не было. Я пошла с ним». В сентябре родилась первая и единственная дочь Муссолини - Эдда, а в ноябре умер его отец, уже давно тяжело болевший. Он оставил старшему сыну небольшое земельное владение, от которого Муссолини тут же избавился, пополнив вырученными несколькими тысячами лир семейный бюджет.

И все же первые годы семейной жизни были трудными: денег решительно не хватало, и увеличивающаяся семья Муссолини жила очень бедно. Бенито зарабатывал немногим более сотни лир в месяц, значительная часть из которых проходила мимо семейного бюджета: ни тогда, ни после Муссолини не умел считать деньги. В своих мемуарах, написанных уже после смерти мужа и падения фашистского режима, Ракеле не без апологетики, но довольно ярко передает семейную атмосферу тех лет: «Две меблированные комнатки были совсем крошечные, но имели большое преимущество: стоили менее 15 лир в месяц. Все семейное имущество состояло из четырех простыней, четырех тарелок и четырех столовых приборов, доставшихся от родителей. Мы были богаты нашей молодостью и надеждами. Бенито сам — гораздо позднее — часто повторял, что это были самые счастливые дни в нашей жизни. Бенито работал. Я, напевая народные мелодии Романьи, занималась хозяйством в нашем маленьком жилище. Таком мирном и безмятежном».

Бытовые проблемы и разность характеров не помешали Бенито и Ракеле Муссолини состояться в качестве семьи, «фамилии». Избранница Бенито проявила себя как примерная жена. Довольно красивая в молодости, она до конца жизни оставалась простой крестьянкой, так и не научившейся «женским премудростям» горожанок. Но Ракеле вовсе не была простодушной или слабохарактерной. Как мы помним, мать Муссолини тоже умела добиваться своего, не подвергая сомнению авторитет мужа, - так было и здесь. В тех редких случаях, когда Ракеле считала, что семье угрожает опасность, она действовала со свирепой решимостью, как правило, заставлявшей мужа уступать.

Так, после первого же инцидента ей удалось искоренить дурную привычку Бенито приходить домой в сильном подпитии, попросту пообещав убить его в случае рецидива. И она своего добилась - такого себе он больше не позволял. Хотя к алкоголю, как и к еде, Муссолини был, в общем-то, равнодушен. А вот заставить «убежденного социалиста» окрестить новорожденную дочку она тогда не сумела – опасения Муссолини потерять лицо на глазах у соратников оказались сильнее уговоров жены.
В остальном разногласий у них не было: Ракеле рожала детей, с удовольствием занималась домом, не лезла в политику и смотрела сквозь пальцы на не опасные для семьи любовные интрижки своего супруга. Думаем, большинство мужчин сочли бы такой подход к семейной жизни идеальным. Возможно, Муссолини и раздражала порой ограниченность круга интересов его жены, но, как известно, полностью идеальные браки – большая редкость. Покончив с бытовой неустроенностью и сведя количество любовных связей на стороне к минимуму, Муссолини с неизменным удовольствием проводил свободное время дома, в кругу семьи, и только события 1943-45 гг. разрушили этот крепкий дом.

Там же, в своих воспоминаниях, Ракеле справедливо отмечала: «Инстинкт… подсказывал мне, что в моих чувствах к нему есть что-то материнское... он это сознавал и любил меня за это». В общем, жена Муссолини выгодно отличалась от его любовниц тем, что всегда «разделяла его гордость, восхищалась и хвалила его». Муссолини оценит это и, уже будучи премьером Италии, станет довольствоваться любовницами из среды аполитичных жен чиновников или поклонниц, не имеющих за душой «идеологического стержня».

…

В сентябре 1910 года Муссолини от социалистов города Форли поступило заманчивое предложение – не возьмется ли он редактировать еженедельный журнал? Конечно же, он тут же согласился. Новое издание получило название Lotta di classe («Классовая борьба»).

Муссолини быстро придал этому изданию леворадикальный характер. Солдаты должны дезертировать из армии, обращался он со страниц журнала к своим читателям, если правительство пошлет их в очередную колониальную авантюру или втянется в большую европейскую войну. Армия, утверждал бывший рядовой берсальерского полка, это такая же опора режима, как и бюрократия. Разумеется, по его мнению, обе должны были быть уничтоженными.
«Мы не станем защищать нашу страну, потому что у нас нет страны для защиты», - заявил Муссолини в начале 1911 года. Он пошел еще дальше, заявив, что «если Родина, эта лживая фикция, которая отжила свой век, опять потребует в жертву крови и денег, пролетариат, следуя указаниям социалистов, должен ответить на это всеобщей забастовкой». Муссолини определенно становился одним из наиболее крайних левых, и не только в Италии.

Но пока о нем все еще мало кто знал. Хотя за два года ему и удалось увеличить тираж Lotta di classe почти в два раза, речь все равно шла о незначительном местном издании – всего две тысячи номеров. Для обретения известности этого было явно мало. Однажды его имя уже прозвучало на общеитальянском уровне, но он все равно продолжал оставаться «маленьким вождем» социалистов, как охарактеризовала его одна римская газета, на страницах которой вышла статья об итальянских социалистах в Швейцарии.

И все же сотрудничество с Lotta di classe не стало для Муссолини напрасной тратой сил. Он развивал свой журналистский стиль, окончательно придав ему то характерное для Муссолини-автора сочетание грубой и напористой аргументации, апеллировавшей к слуху и сердцу читателя, но полностью игнорировавшей рассудок. Главным же стало то, что издание журнала открывало ему путь в Итальянскую социалистическую партию, организацию, которую Муссолини стремился возглавить и подчинить своей воле.

Осенью 1910 года он впервые попытался занять подобающее ему (по мнению самого Муссолини, разумеется) место в ее руководстве, устроив нечто вроде бунта на ежегодном конгрессе в Милане. Но большинство представителей итальянского социализма (люди, как правило, «интеллигентных» профессий) восприняли мрачного делегата из Форли без малейшего пиетета. В итоге Муссолини полностью провалился, заработав репутацию ограниченного и малообразованного радикала.
Тем не менее, как это всегда и бывает, выступив с наиболее крайних позиций, он сумел выделиться на съезде – и постепенно вокруг него начала формироваться небольшая фракция таких же радикальных социалистов. В этот момент Муссолини помогли внешнеполитические маневры итальянского правительства, начавшего войну с Османской империей.

Тот факт, что королевская Италия определенно преследовала «империалистические цели» (то есть хотела отобрать у турок Ливию и ряд других территорий на Средиземном море), казалось бы, лишний раз подтверждал правоту Муссолини. Никаких договоренностей с буржуазным правительством, никаких уступок монархии, призывал он в 1911 году.

В то время как общественность рукоплескала дешево добытым победам итальянской армии в Африке, Муссолини страстно призывал отвергнуть межнациональную рознь вместе с богами всевозможных религий. «Да здравствуют мятежники всех стран и народов», - писал он. Даже завоевав Ливию, утверждал Муссолини, страна получит лишь дыру в бюджете, а итальянским беднякам придется еще туже затянуть пояса. В будущем его отношение к колониальным походам в Африку претерпит радикальные изменения, но тогда мало кто высказывался по отношению к разгоревшейся войне столь же негативно, как этот журналист-социалист из Форли.

Пока руководство Итальянской социалистической партии колебалось, с большим трудом решившись на объявление всеобщей забастовки в качестве антивоенной меры, Муссолини не ограничивался только лишь словами. Несомненно, памятуя о том, как он возглавил протестные демонстрации в Предаппио тремя годами ранее (и о том, что это принесло ему первую общенациональную славу), Муссолини начал призывать своих романьольских земляков к решительным действиям.

Если верить некоторым источникам, выступая на митинге в Форли, Муссолини призвал портить железные дороги – чтобы остановить переброску войск в порты Южной Италии и таким образом парализовать все усилия правительства. Сам Муссолини впоследствии от этого – о, конечно – решительно открещивался. «Его версию» отчасти изложила в своих мемуарах Ракель, которая представила все дело так, будто ее муж «всего лишь» произнес перед собравшимися речь, а когда события приобрели неуправляемый характер – был вынужден отправиться вместе с толпой на железнодорожный вокзал.
Там форлийские и съехавшиеся со всей Романьи социалисты застали эшелон с солдатами, отправлявшимися на войну. Толпа заставила военных покинуть вагоны, и только подоспевшим крупным силам полиции удалось восстановить порядок.

По другим сведениям, разогретые речью Муссолини демонстранты действительно начали портить колеи, причем не только железнодорожные, но и трамвайные, что было уже совсем глупо. В остальном все источники сходятся на том, что на какое-то время ситуация в городе действительно вышла из-под контроля властей. Муссолини мог быть доволен – ему вновь удалось овладеть толпой, а тот факт, что общенациональная забастовка провалилась, только оттенял его успех. Буржуазии и клерикалам удалось оболванить своей милитаристской пропагандой народ во всей Италии, но не в Романье и не в Форли, утверждал в своих статьях Муссолини.
Между тем власти, убедившиеся, что антивоенные настроения и близко не напоминают протесты против кампании в Эфиопии пятнадцатью годами ранее, решили взяться за «подстрекателя из Форли». Через несколько недель после этих бурных событий Муссолини арестовали вместе с несколькими другими «зачинщиками беспорядков». Его имя оказалось на устах у всей страны – о неистовом социалисте наконец-то услышали.

Возросшая известность и упроченная репутация радикального борца позволили Муссолини с легкостью пережить тяготы арестантской жизни. Он не слишком ценил итальянские тюрьмы, отдавая первенство в устройстве пенитенциарной службы австрийцам, но в целом условия содержания были достаточно умеренными. Как свидетельствует Ракеле Муссолини, в ожидании вердикта суда ее муж даже сумел закончить перевод на французский язык небольшой научной статьи по фармацевтике.
Наконец, изучив обстоятельства дела, в ноябре 1911 года королевский суд оглашает свой приговор. Сколько же отмерил революционному борцу «суд капитала, суд империализма, классово-реакционный суд»? О, немало - целый год тюрьмы. В государстве, которое позже возглавит сам Муссолини, политические противники будут получать 20-30-летние сроки заключения, а уж меньше пяти лет фашистские судьи и вовсе назначать не станут. Но тогда оппозиционному социалисту повезло – его судил королевский, буржуазный суд.

Получив целый год тюрьмы «всего лишь» за призывы подрывать обороноспособность страны в военное время, Муссолини не сдается, подает апелляцию и добивается - расстрела? каторги? нет! - смягчения приговора! Фактически ему предстояло отсидеть чуть менее полугода.
В тюрьме он пишет свою первую и самую смелую (в смысле множества подробностей, настоящих или выдуманных) автобиографию. Эта история собственной жизни была написана 28-летним Муссолини с явным желанием поразить читателей. В ней очень много сугубо личного, в то время как теоретическая часть откровенно блекнет на фоне повествований о любовных победах. В результате как популярное чтиво «Моя борьба» Гитлера проигрывает «Моей жизни» Муссолини по всем пунктам. В конце концов, какой еще политический деятель того периода отважился бы описать в своей книге, как он лишился девственности с проституткой? А ведь к моменту выхода автобиографии Муссолини действительно стал «настоящим политиком».

В начале 1912 года Муссолини вышел на свободу с ореолом борца не на словах, а на деле. И снова он решительно включается в соревнование за звание социалиста номер один. Реагируя на разброд в стане итальянских социалистов, не знавших, как им относиться к королю, счастливо избежавшему смерти от руки убийцы-анархиста, Муссолини, годом ранее приветствовавший на страницах своего журнала убийцу российского премьера Столыпина и выражавший надежду, что следующей мишенью революционеров станет царь, занял самую непримиримую позицию. Не стоило социалистам чествовать монархию, заявил он, напоминая партийным товарищам о том, что революция – это будущее. А революцию, как известно, не делают в белых перчатках. «Простой каменщик стреляет в короля, - сказал тогда Муссолини, - этот случай показывает нам, социалистам, путь, по которому мы должны следовать». Вскоре за «примиренчество» из партии исключат немало видных ее деятелей, среди которых был Иваноэ Бономи, будущий премьер-министр антифашистской королевской Италии в 1944-1945 годах.

Известность Муссолини росла с каждым днем. Летом 1912 года он, вместе с перебравшейся в Италию Анжеликой Балабановой, начинает новую атаку на руководство Итальянской социалистической партии. На этот раз его ожидает успех. Когда на очередном съезде товарищей Муссолини в своей речи в пух и прах разносит «реформистские потуги» своих оппонентов, его под гром оваций тут же избирают в исполнительный комитет. Перемены в руководстве итальянских социалистов не остаются незамеченными в Европе. Из уютной Вены приходит приветствие от ленинской «Правды», одобряющей новый курс, взятый итальянскими социалистами - никаких компромиссов с национальной буржуазией!

…

Резко выросшая известность Муссолини и его новое положение в левом лагере привели к тому, что осенью 1912 года ему предложили возглавить Avanti! («Вперед!»), главную газету Итальянской социалистической партии. Несмотря на то, что издание существовало уже второй десяток лет, репутация у него была не из лучших, а тираж составлял немногим более десяти тысяч экземпляров. Но Муссолини охотно взялся за новую задачу – она вполне соответствовала его пристрастиям. Он всегда стремился взобраться на самую высокую площадку – статус редактора общенациональной газеты вполне таковой соответствовал.
Как и в Трентино, Муссолини делал ставку на массы, а не на «высоколобых интеллектуалов». В общем-то, Avanti! и прежде не славилась качеством своих передовиц, но Муссолини беспокоило другое. Быстро избавившись от всех не согласных с новой редакторской политикой, он придал изданию характерные для него самого агрессивность содержания и простоту формы.

Как и прежде, эффект не заставил себя ждать - число подписчиков и покупателей Avanti! множилось день ото дня. Менее чем через два года после того, как Муссолини вступил в должность редактора газеты, ее месячный тираж достиг ста тысяч экземпляров. Это было несомненным достижением, хотя очень трудно провести линию между ростом популярности социалистов в Италии вообще и спросом на газету. На выборах 1913 года за социалистов отдали свои голоса более миллиона избирателей, обеспечив Итальянской социалистической партии 53 места в законодательной палате. Но Муссолини среди них не было – самым позорным образом он проиграл в Форли, не сумев попасть в парламент. Это разочарование стало для него еще одним камешком на могильный холм демократии и представительской формы правления. Недруги злорадствовали за спиной: один из руководителей итальянских социалистов, главный рупор левой печати – и такой провал. Делая хорошую мину при плохой игре, Муссолини выпускает ряд статей, нещадно бичующих лживость «буржуазной демократии». В отличие от других своих «принципиальных позиций» этому убеждению он не изменит никогда.

Что ж, неудача на общеитальянских выборах не помешала ему избраться в городской совет Милана, города, с которым Муссолини будет связывать очень многое. Улицы этого старинного итальянского города станут свидетелями как зарождения и укрепления фашизма, так и его падения… Но пока до этого было далеко – полный сил и уверенности в себе социалист Муссолини перебрался в Милан еще в конце 1912 года. Он жил один, без семьи, которую ему вполне заменяли любовницы – сотрудницы по редакции и соратницы по партии. Казалось, что будущее самого Муссолини было вполне определенно, но хотел ли он сам такой предопределенности?
Успех в качестве редактора самой популярной в стране газеты левого толка, вхождение в высшее руководство Итальянской социалистической партии – все это, прежде бывшее недостижимым для провинциального журналиста, теперь казалось не столь уж значительным. Муссолини жаждал большего, по сути он хотел власти. А власть, считал «маленький вождь» социалистов, не получают – ее берут. Стать депутатом у него пока не вышло, но даже если бы и получилось – что с того? Монархия нескоро предложит социалистам места в правительстве, да и зачем ему эта буржуазная министерская чехарда, игра мелких самолюбий, возня в кротовьей норе? Нужна полная смена прежней системы! Но где же революция? Только она сможет вознести его еще выше.

Постепенно он начинает разочаровываться в мечтах о «социалистической Италии». Да и как создать ее с этой партией неисправимых говорунов, с этой нацией? В те годы Муссолини постепенно начал позволять себе ставшие для него впоследствии характерными презрительные замечания о «не том народе». Наблюдая, как поначалу решительно настроенная толпа разбегается, приняв звук топота собственных ног за приближение правительственной кавалерии, он заклеймил итальянцев «нацией трусов». Патриотизм и прежде был для него пустым звуком (не считая двухлетнего пребывания в рядах армии), но теперь он разочаровался в итальянском народе.
Спустя четверть века он будет повторять то же самое, но в намного худших обстоятельствах – горюя над осколками рухнувшей «новой Римской империи». Диктаторам всегда достается плохой, испорченный народ – иначе зачем тогда нужна была бы диктатура? Гитлер тоже, после неудач 1942 года, будет сравнивать солдат Мировой войны со своими - не в пользу последних. Да и Сталин, который вообще много сделал для исправления «человеческого материала» в СССР, не раз позволит себе предельно критические высказывания в адрес «братьев и сестер». Вот и Муссолини уже тогда был крайне скуп на похвалу, но никогда не отказывался указать на недостатки или ошибки других. Только один человек никогда не становился мишенью для его критики – он сам.

…

События 1913 года дали Муссолини еще больше оснований сомневаться в скорой победе итальянского социализма. Все началось с недовольства канализацией (точнее, ее отсутствием) у жителей одного сельскохозяйственного района Центральной Италии. Демонстрация, призванная заставить муниципальные власти выделить средства, вылилась в потасовку с солдатами. Военные, не имевшие опыта в разгоне многочисленных толп, потеряли контроль над ситуацией и открыли огонь на поражение. Известие о двух десятках убитых и раненых быстро облетело всю страну. Армию и без того часто критиковали за готовность открывать пальбу без особой нужды, но этот случай был особенно вопиющим. Недовольными были все: оппозиция правительству слева кричала о «военщине, проливающей кровь бедняков», тогда как справа говорили о либерализме, доведшем до того, что солдатам приходится подменять полицию. Муссолини вместе с Avanti!, конечно же, был в числе тех, кто оценивал случившееся как произвол со стороны властей. Это убийство по приказу короля – с мрачным удовольствием говорил он на страницах своей газеты, еще один пример, по мнению Муссолини, подтверждающий принципиальную невозможность сотрудничества между монархией и социалистами.

Между тем, пока общественность Италии обсуждала случившиеся события, произошло новое убийство. Желая отомстить «военным» за расстрел митингующих, молодой анархист зашел в кафе и выстрелил в армейского офицера. Стрелявшего арестовали, быстро признали сумасшедшим и поместили в больницу.
Левые негодовали. Была объявлена всеобщая забастовка, быстро переросшая в нескольких крупных городах в многочисленные нападения на чиновников, полицию и военных. Кое-где снова стреляли, и сам Муссолини отведал полицейской дубинки во время демонстрации в Милане. Европейская пресса закричала о «красной неделе» в Италии, в то время как возглавившие протест социалисты говорили о вышедшем на улицу миллионе граждан. Вряд ли эта цифра была близка к истинной – по мнению неангажированных наблюдателей, наибольший успех забастовка имела в столице и некоторых крупных городах, но для свержения монархии этого оказалось недостаточно. Тем не менее итальянское правительство пало.

Но в остальном итог для социалистов был неутешительным. Они не приблизились к своим целям ни на шаг. Те из них, кто отстаивал насильственные методы взятия власти (включая нашего героя), были обескуражены малыми жертвами с обеих сторон и отсутствием видимых результатов. Уход в отставку министров – не достижение, итальянские правительства и без того не отличались стабильностью. Зато прозвучали тревожные звоночки с другой стороны – впервые за долгие годы массовым шествиям левых были противопоставлены не только полиция и войска, но и организованные консервативными политическими силами добровольцы. В некоторых случаях они применили насилие, без особых проблем разогнав протестующих. В будущем Муссолини использует такую же стратегию уличной политической борьбы, но тогда он был крайне разочарован.

Его партийные оппоненты, те, кто собирался повторить в Италии успехи немецких социал-демократов с их устойчивым положением в рейхстаге, имели еще больше поводов для печали – позиции радикалов в левом движении казались сильны как никогда.
События «красной недели» июня 1914 года были проанализированы Муссолини: он хорошо прочувствовал, какую силу в руках правительства представляли полиция и армия. И какими слабыми оказались методы борьбы, избранные руководством социалистов! А для Муссолини слабость всегда была чем-то постыдным. Итальянская социалистическая партия не проявила себя во время этих событий – слишком много, по мнению Муссолини, было ненужных колебаний, осторожности, даже трусости. Вместо того чтобы возглавить протестующих, социалисты занимались разговорами, без толку потеряв драгоценное время. С такой партией революции не сделаешь, но и будущее буржуазной итальянской монархии тоже не выглядело безоблачным.
Муссолини оценил, с какой нерешительностью либеральное правительство реагировало на выпады в свой адрес, как трусили министры, как неохотно применяли они силу. Эта видимая слабость – а иного объяснения такому поведению Муссолини не признавал – только усугубляла его чувство разочарования по отношению к социалистическому движению. У властей, заявил он, есть полиция и солдаты, но нет поддержки масс. За социалистами идет народ (тут, как и всегда, Муссолини выдавал желаемое за действительное), но он безоружен и обманут. Придя к власти, Муссолини сделает все, чтобы за ним были и солдаты, и массовая поддержка. А пока оставалось лишь крепить ряды «Второго Интернационала» - международному «движению рабочих» (т.е. социалистических партий) предстояло испытание Мировой войной.

…

Начало Первой мировой войны редактор Avanti! встретил, как и полагалось убежденному социалисту-интернационалисту. Муссолини надеялся, что социалисты остальных стран проявят себя как минимум с той же степенью «ответственности», что и их итальянские «товарищи» - то есть проголосуют против кредитов своим правительствам, призовут массы к протестам, а в общем - решительно выступят против войны.

Действительность разрушила все его ожидания. Европейские социалисты оказались неспособными к борьбе даже в той форме, на которую отваживались их итальянские коллеги. Во Франции, России, Германии и Австро-Венгрии никто не вступал в схватки с полицией, не устраивал забастовок, не повреждал железных дорог. Улицы европейских городов заполнили толпы, но это были толпы патриотично настроенных манифестантов.
Они распевали национальные гимны и громили не государственные учреждения, а посольства неприятельских стран или витрины «вражеских» магазинов. В Англии началась печально известная охота на такс – эту «немецкую породу» порой безжалостно забивали прямо на улицах. Как же – любимые собаки кайзера! Во Франции призывники опасались не успеть к главным боям и спорили, какой из корпусов их славной армии первым войдет в Берлин. В России разгромили немецкое посольство и запретили исполнять «немецкую музыку», впопыхах не сообразив, что одним махом упразднили большую часть классических произведений. Общественность Германии и Австро-Венгрии сплотилась, чтобы противостоять «сербским террористам», «русскому варварству» и французскому реваншу. Страсти были накалены до такой степени, что одну американку, принятую добропорядочными немецкими фрау за жительницу «коварного Альбиона», буквально заплевали в поезде.

В общем, настроения народа оказались далекими от умозрительных представлений социалистов – внезапно оказалось, что у «самого массового движения в истории человечества» не так уж много настоящих приверженцев. Ничего подобного протестам, охватившим Италию во время войны с Эфиопией в 1895-1896 годах или даже кампании против Османской империи в 1911-1912 годах, в Европе не наблюдалось.
Австрийские и немецкие «камрады» распевали песни, спеша на фронт в поездах. Но что взять с «простых людей», если большинство левых партий Европы с оговорками, но солидаризировалось с собственным правительством? Так поступили почти все - кроме совсем незначительных социалистических фракций вроде партийных групп Владимира Ленина или Карла Либкнехта. «Второй Интернационал» не смог ни предотвратить, ни остановить войну.

И без того изрядно разочаровавшийся в своих, домашних, социалистах Муссолини получил новый удар - теперь от Интернационала. До этих событий он, как и многие другие в Италии, мог утешаться тем, что где-то есть более последовательные социалисты, чем у него дома, - теперь же иллюзии развеялись. Более того, все чаще слышались голоса о том, что Италии следует вступить в войну, - и эти голоса звучали не только справа, но и слева!
Итальянские республиканцы, к которым все более дрейфовали остальные левые, настаивали на том, что развернувшаяся война – это хороший шанс для Италии. Шанс, который не повторялся с 1859-66 гг. - разбить, идя в тени Антанты, ненавистную австрийскую монархию и наконец-то закрыть давний вопрос объединения всех итальянцев в одном государстве.

Сторонники вступления Италии в войну на стороне Антанты объединились под общим названием «интервентисты» - пожалуй, при той пестроте политических взглядов, что наблюдалась в их лагере, менее широкая платформа была невозможна. Взгляды этих людей на внешнюю политику страны во многом перекликались с позицией ирредентистов, хорошо знакомых Муссолини по Трентино. Война против Австро-Венгрии, убеждали интервентисты, это справедливая война с любых точек зрения. Националисты приветствовали «освобождение итальянских братьев из-под австрийского сапога», а социалисты могли успокоить свою совесть тем, что борьба с «реакционной» монархией Габсбургов была бы борьбой революционной. Все это, разумеется, было бесконечно далеким от истины, но в те месяцы мало кто задумывался об объективности.

А пока что правительство Италии объявило о своем нейтралитете, несмотря на тридцатилетний статус союзника Германии и Австро-Венгрии. Виктор Эммануил III своим королевским словом гарантировал австрийцам и немцам «благожелательный нейтралитет». Было очевидно, что итальянская дипломатия колеблется, желая примкнуть к победителю, но, в общем-то, решение не спешить со вступлением в войну было почти неизбежным. Воевать на стороне Центральных держав против Антанты Италия попросту не могла. Ее армия еще не оправилась от войны с турками, но главным было то, что выступать на стороне Австрии и Германии, в соответствии с прежними договоренностями, в Италии не желал почти никто, даже убежденные монархисты и клерикалы, чьи симпатии были на стороне католической Австрии и консервативной политической структуры Германской империи.
Несмотря на то, что к Франции у Италии было даже больше территориальных претензий, нежели к Австрии, французские кредиты сделали свое дело. Начиная с 90-х годов XIX века Париж не жалел денег и без особых проблем разрешал то и дело возникавшие во франко-итальянских отношениях напряженности финансовыми инвестициями, в то время как австрийцы попросту полагались на «союзническую лояльность». В то же время в Италии не без оснований считали Австрию более легкой целью, чем французов. Общественное мнение, помнившее о многочисленных и в основном неудачных военных кампаниях против Австрии в XIX веке, также было враждебно настроено против австрийцев.

А что же Муссолини? Он пока что не сдавался, не изменял своей совести настоящего социалиста. Пусть предают другие, а он останется на идеологически выдержанных позициях. Вплоть до середины октября 1914 года Avanti! бичует милитаризм, требуя, чтобы Италия оставалась нейтральной. На фоне заполонивших газеты призывов поддержать «латинскую сестру» Францию, ставшую жертвой «тевтонской ярости», пресса социалистов звучала как голос разума.
Это была позиция Итальянской социалистической партии, инициировавшей в дни первой битвы на Марне большой социологический опрос, высокопарно названный референдумом. Как и ожидалось, большинство респондентов выступили против войны. В общем-то результаты «референдума» вполне соответствовали действительному положению дел. Подавляющее большинство итальянцев воевать на чьей бы то ни было стороне решительно не желали, но что им оставалось делать, если внешнюю политику определяло правительство короля, а улицы и пресса постепенно попадали под влияние демагогов и политиков, призывавших к «великому походу» на Вену? Или даже не походу, а легкой прогулке, почти что и не войне.

Муссолини ядовито прошелся по призывам солидаризоваться с французами и Антантой в целом. Франция, заявил он на одном из организованных противниками войны митинге, всегда предавала Италию – кто может поручиться, что эта война станет исключением? Почему мы должны маршировать в одном строю с авторитарным царским режимом, колониальной Англией и французскими капиталистами, жаждущими реванша над Германией?
И все же Муссолини «изменил делу социализма» буквально месяц спустя после того, как были произнесены эти слова. Разрыв с «товарищами», как показало время, был окончательным и бесповоротным, по крайней мере, в части интернационализма, который с тех пор стал для него предметом особой ненависти. Что заставило его так радикально поменять свою позицию?

Дело было в общественной атмосфере. По мостовым уже шагали первые «фашисты» (из организации «Fasci d'azione rivoluzionaria intervenista» - «Союз революционного вмешательства») - пока еще это были «республиканцы за революционную войну». Французские и английские деньги делали свое дело. Как уже говорилось, итальянская пресса, еще вчера превозносившая мудрость итальянского нейтралитета, с удвоенной силой начала призывать объявить войну «тирании Франца-Иосифа». Многие из наиболее ярких деятелей левого лагеря уже перешли в лагерь сторонников войны.

Бороться за сохранение нейтралитета до конца были готовы убежденные социалисты и… буржуазия – как промышленные и финансовые тузы, так и представители мелкого и среднего бизнеса. В неприятии войны с «тевтонами» объединились либералы и клерикалы – первые хорошо сознавали всю хрупкость итальянской государственной машины, недостатки ее вооруженных сил, общую экономическую и финансовую слабость королевства, вторые не желали сражаться с католическим австрийским императором.
Итальянских промышленников и капиталистов с германскими государствами сближали общность экономических связей, нежелание наблюдать доминирование победоносной Российской империи на Балканах и в Восточном Средиземноморье, а Франции – в Европе и Африке. Стоит ли рисковать внутренней стабильностью Италии, задавались вопросом в таких кругах, ради националистического шума вокруг итальянцев Трентино? Которые, добавим, находились в намного лучших социально-экономических условиях по сравнению с «коренными итальянцами».
Как показало время, все эти опасения были справедливыми, но в последние месяцы уходящего 1914 года мало кто в Италии – да и во всей Европе – был готов прислушиваться к голосу разума.

И Муссолини, при всем своем презрении опытного оратора и уличного вожака к настроению толпы, не мог не ощутить, что общественное мнение начинает крениться, меняться в другую сторону. Как журналист, он очень хорошо ощутил, что на этот раз его газете противостоит не просто «лакействующая пресса» монархической и католической Италии, но еще и англо-французская дипломатия, подкрепляемая всей мощью своих стран.
Это были не «рахитичные» противники из итальянских правительств – за ними чувствовалась реальная сила. А Муссолини всегда хотел сражаться на стороне «больших батальонов». Он и в социализм-то пришел не столько от бедности или разделяя убеждения отца, но просто потому, что в его родной провинции это было самым массовым политическим течением. И до начала Первой мировой войны Муссолини, как бы ни складывались его личные дела, всегда был с теми, кто считался людьми завтрашнего дня, людьми, которые всегда были в центре общественного внимания и симпатий. Разве будущее не за социализмом? Муссолини верил в это – или убеждал себя, что верит.

Теперь эта вера в нем угасла. Она начала затухать еще раньше, но осенью 1914 - весной 1915 года ощущение невозможности противостоять происходящему овладевало всеми, кто был против вступления Италии в войну. Чувство фатализма, обреченности, охватывало социалистов. В одной из частных бесед того времени Муссолини так сформулирует эти ощущения: «Второй Интернационал умер». И в самом деле – настроения в Итальянской социалистической партии были похоронными.
Муссолини оказался прав. Социалистический «интернационал» впредь уже никогда не будет таким же авторитетным, единым и сильным органом, каким он, безусловно, являлся до 1914 года. Пожалуй, «божество социалистов» умерло тогда по-настоящему - все последующее, вроде большевистского Коминтерна, походило скорее на созданного из неживой материи и оживленного Франкенштейном монстра.
Осенью 1914 года Муссолини продолжает выступать против участия Италии в войне, но делает это все более неуверенно. О своем тогдашнем смятенном состоянии духа он позднее напишет в одном из писем к Рафанелли: «Эта зараза (интервентизм. – Авт.) никого не минует, но я хочу продержаться до конца». Но до какого конца? Ближайшее будущее показало, что он не собирался становиться «гласом вопиющего в пустыне».

В середине октября Муссолини публикует статью с призывом пересмотреть довоенные теоретические представления: сокрушение-де австрийской и немецкой монархий - верный путь к социализму. Очевидно, что в этих мыслях не было ничего нового, Муссолини попросту переложил на свой манер тезисы сторонников войны из левого лагеря, но особое возмущение у его товарищей по партии вызвало даже не это, а то, что главный редактор Avanti! поменял свою позицию буквально за считанные дни. Еще в прошлом выпуске главная газета социалистов бичевала противников итальянского нейтралитета, а теперь… Репутация Муссолини как радикального социалиста делала ситуацию еще более щекотливой – просто отмахнуться от такого человека социалисты не могли.

В руководстве партии начинается теоретический спор – каким образом поражение австрийцев и германцев, с их экономически и культурно развитыми государствами и крепким представительством социал-демократов в парламентах, приблизит победу социализма в Европе? Муссолини отчаянно пытался убедить своих товарищей, но его крен в сторону интервенционистов был слишком внезапным и решительным, чтобы его аргументы звучали хоть сколько-нибудь весомо. Вскоре абсолютно все в исполнительном комитете Итальянской социалистической партии стали склоняться к тому, что Муссолини вовсе не запутавшийся в теории социалист, а неудачливый предатель. Даже верная Балабанова и та выступила против него. В результате Муссолини теряет пост редактора партийной газеты и всякое влияние в партии.
Тогда, не порывая еще открыто с партийными товарищами, он пытается апеллировать к толпе и участвует в собраниях и митингах левых интервенционистов – в качестве социалиста, разумеется. Пока все это еще напоминало межфракционную борьбу – частое явление в социалистических партиях, но вскоре Муссолини совершает поступок, отделивший его от Итальянской социалистической партии навсегда. Спустя всего три недели после того, как он покинул должность редактора Avanti!, выходит первый номер газеты Il Popolo d’Italia («Народ Италии»), наполненный статьями откровенно интервенционистского характера. Рядом с цитатами императора Наполеона и радикального революционера Огюста Бланки красовались имя и фамилия главного редактора – Бенито Муссолини.

Разгорается неслыханный скандал – в Итальянской социалистической партии Муссолини открыто называют ренегатом, изменником, жалким наемником итальянского и англо-французского капитала. Особенно неистовствует Балабанова, ощущавшая себя вдвойне преданной.
Через девять дней после выхода первого номера новой газеты Муссолини с позором изгоняют из партии на большом собрании, состоявшемся в одном из миланских театров. Выглядевший довольно жалко, он снова пытается убедить бывших товарищей согласиться со своей позицией – но все напрасно. Под улюлюканье, забрасываемый монетками, один из лидеров Итальянской социалистической партии покидает зал под крики «Иуда!», растерянно заявив напоследок, что был и останется социалистом навсегда.

Это абсолютно ненужное обязательство свидетельствует о том, в каком угнетенном состоянии находился он тогда. Минутная слабость стоила Муссолини обвинений в лицемерии, продолжавшихся до последнего дня его жизни. Между тем это заявление явно не было частью «игры предателя» – в конце концов, разве не социалистом он объявлял себя еще со школьной скамьи? Воспользоваться удобным моментом и порвать с прежними соратниками Муссолини тогда не смог – пожалуй, это свидетельствует либо о неловкости, либо о необычной для профессионального политика эмоциональной уязвимости.
По всей видимости, он действительно страдал тогда - его ранило презрение тех, кто сохранил верность своим убеждениям. Несвязную тихую речь на собрании дополнял и соответствующий внешний вид – щетина на лице, неряшливость в одежде, удивительная бледность. Когда Муссолини, ссутулившись, выходил из театра, могло показаться, что он уходит в никуда.

Но пройдет совсем немного времени, и те, кто рассчитывал, что без социализма Муссолини - ничто, будут посрамлены. Несмотря на сильный удар, нанесенный ему исключением, Муссолини быстро пришел в себя. Что ж, раз соратники отвергли его – тем хуже для них! «Пока у меня есть карандаш в руке и револьвер в кармане, я не боюсь никого», - скажет он вскоре после исключения из партии. И вот в Il Popolo d’Italia он, причислявший себя к левой и социалистической печати, начинает настоящую войну с Итальянской социалистической партией. До требования запретить ее еще было далеко, но уже в 1914 году Муссолини возвращает своим прежним соратникам обвинение в предательстве – это-де они изменили и Италии, и социализму, продавшись немецкому и австро-венгерскому императорам. Но где же Муссолини брал на свою новую газету деньги?

«Лучшее перо» социалистической журналистики купили интервенционисты – представители связанного с французами капитала и промышленности. Начали поступать средства и от руководства страны, все более склонявшегося к объявлению войны австрийцам. Впоследствии Муссолини будут спонсировать правительства Франции и Англии – деньги перечислялись из бюджетных кошельков союзников прямо в карман бывшего социалиста. Ходили слухи и о том, что Муссолини давали деньги и русские, но это, по всей видимости, миф. В тот период российская дипломатия не приветствовала вступление Италии в войну, нерасчетливо полагая, что с Центральными державами и так будет вскоре покончено – зачем же делиться с новым союзником? Тем не менее от своих клерикальных оппонентов редактор Il Popolo d’Italia получил обидное прозвище Муссолинов.
В любом случае, тогда он впервые получил доступ к действительно большим финансам. Отбросив прежнюю аскетичную «этику настоящего социалиста», Муссолини начинает дорого одеваться, посещает лучшие рестораны Милана – деньги явно пошли ему на пользу. И только провинциальный вкус мешал Муссолини выглядеть по-настоящему элегантно.

Но не стоит думать, что в основе его тогдашних действий лежала одна только корысть. Как уже говорилось, Муссолини почувствовал изменения в обществе, интуитивно осознав, что с лозунгами интернационализма в Италии популярности не удержать. Активная часть общества отвергла его, что же до пассивного большинства, вовсе не желавшего воевать, – он презирал это большинство уже тогда. Демократия и социализм, заявил как-то Муссолини, не имеют между собой ничего общего.
Так что Il Popolo d’Italia преспокойно выбивал военную дробь, в каждом номере призывая покончить с немцами, этими «европейскими пиратами», и австрийской «тюрьмой народов». И если в первых выпусках своей газеты Муссолини придерживался тезиса о «революционной войне», то с начала 1915 года риторика его статей заметно изменилась. Теперь речь пошла о «миссии Италии» на Балканах, ее ключевой (но не признаваемой пока за таковую) роли на Средиземном море и о наследстве Османской империи, часть которого должна была обязательно достаться итальянцам. Все это мало походило на «скромные» первоначальные цели «освобождения» итальянцев из-под власти Габсбургов.

Пропагандистская кампания в Италии усиливалась день ото дня. Муссолини, возглавивший часть левых сил, поддерживавших объявление войны Вене, был одним из ее дирижеров. Он не упускал ни единой возможности, чтобы еще раз призвать к войне с «тевтонами». Италии стыдно оставаться нейтральной в то время, как Сербия истекает кровью в когтях австрийского орла!

Муссолини обрушился на парламент и Ватикан – депутаты, купленные итальянской буржуазией и обманутые немецкими социал-демократами, трусят и позорят тем всю нацию. Из Рима Папа призывает к миру, но какой может быть мир с «убийцами бельгийских детей»? Если король не поведет нас на битву с немцами – мы выйдем на улицы и свергнем монархию, открыто угрожал Муссолини. Его слушатели, значительная часть которых состояла из республиканцев, могли лишь приветствовать такие слова.
К весне 1915 года масштаб акций интервенционистов говорил сам за себя – им удавалось выводить на улицы десятки и даже сотни тысяч сторонников. И все же, как это признавал сам Муссолини, большинство итальянцев продолжали относиться к участию их страны в Мировой войне крайне отрицательно. Презиравший и демократию, и ее парламентские институты Муссолини требовал «сильного решения» - власти должны были навязать его нации. В будущем, когда он станет диктатором, такие «сильные решения» станут неотъемлемой частью как образа вождя, так и всего фашистского режима в целом. Они же и приведут этот режим к краху.