watermelon83 (![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png)
watermelon83) wrote2018-12-02 03:09 pm
watermelon83) wrote2018-12-02 03:09 pm
Дуче и его фашисты
- история итальянского фашизма и его вождя. Предыдущая часть, вместе с социалистом Муссолини, лежит тут.
Европа накануне блистательного вступления Италии в Мировую войну
Муссолини и другие интервенционисты, так беспокоящиеся о том, чтобы Италия не упустила своего шанса удачно вступить в Мировую войну, могли бы и не волноваться. Виктор Эммануил III и его правительство не собирались придерживаться нейтралитета слишком долго, вопрос был исключительно в цене. Цене, которую готовы были заплатить участвовавшие в Первой мировой войне блоки за поддержку или нейтралитет Италии. И покуда Вена, под давлением Берлина, скрепя сердце, обещала передать итальянцам ту самую область Трентино, где когда-то так блестяще побивал клерикализм молодой социалист Муссолини, щедрые за чужой счет союзники предложили намного больше.
Они вообще не жалели территорий неприятеля - эти мирные, «неимпериалистические» державы Антанты. Соблазненная посулами территориальных приращений на Балканах, Средиземном море и в Африке, Италия с весны 1915 г. готовилась выступить против своего «вековечного врага». Ко всеобщему удовольствию в стане союзников, итальянцы не особенно озабочивались тем, что значительная часть их будущих приобретений уже была обещана «героической Сербии». Немногим позже столь же двусмысленные посулы Лондона и Парижа распространятся на Грецию. Такие договоренности обещали большие проблемы в послевоенное время, но все это еще было сокрыто в тумане будущего, а пока итальянцы стремительно развертывали свою армию, намереваясь разить врага прямо в сердце - на Триест! на Вену! Мало кто – и меньше всего сторонники войны – отдавали себе отчет в истинной боеспособности итальянской армии, ее подготовленности к такой войне, как Первая мировая. Вчерашние аутсайдеры – солдаты, набираемые, по всеобщему мнению, из «самых глупых сыновей», - теперь служили объектом надежд всей нации.
Дело быстро шло к развязке. Полицейские на улицах еще от души дубасили демонстрантов, сторонников войны (при разгоне одного из митингов досталось дубинкой и Муссолини), а итальянский генштаб уже подбирал хорошего рысака для парадного въезда короля Виктора Эммануила III в австрийскую столицу. Это было нелегко - итальянский монарх, помимо сомнительного личного мужества, отличался еще и «полугренадерским» ростом, с трудом достигая полутораметровой высоты. Италия во всех смыслах терялась на фоне бравых союзников. Оставалось лишь надеяться на высокий боевой дух ее солдат да на профессионализм офицеров.
В мае 1915 г. Италия объявила войну Австро-Венгрии, но не Германии – это странное состояние мира между двумя державами продлится до 1916 года. Король все же принял «сильное решение», на которое так рассчитывал Муссолини – война была объявлена без каких-либо консультаций с парламентом, как будто речь шла о пустяках.
А что же наш герой? Спешит ли он в первых рядах добровольцев, чтобы горячей южной кровью смести австрийскую плотину? Где Муссолини? О, он все еще пишет статьи! Как? Бои идут месяц, вот уже другой, затем третий, а что же наш берсальер? Социалисты злобно насмехались, а бывшая возлюбленная и партийный товарищ Балабанова откровенно говорила о трусости этого «Иуды социализма» - неужели Бенито так испугался метких тирольских стрелков «венского преступника» Франц-Иосифа? Конечно нет! По крайней мере, так утверждал сам Муссолини.
Он справедливо ссылался на то, что речь шла о целесообразности: итальянская военная машина начинала свои обороты с известным скрипом, от добровольцев - как это всегда бывает в начале войны - не было отбоя, а потому его попросили подождать... да и зачем терять такое перо? Пусть этот журналист еще немного потрубит в военный рог – решили итальянские власти. И Муссолини терпеливо дождался конца августа 1915 года, когда его наконец-то призвали в ряды королевской армии, вновь нарядив в красивую берсальерскую форму.
Сапоги к лицу Муссолини, насмешливо бросит Черчилль много лет спустя и будет прав. Хотя «великого итальянца», несмотря на все его увлечение такими личностями, как Цезарь и Наполеон, никак нельзя было назвать полководцем, в мундире он действительно смотрелся лучше, чем в гражданской одежде. Достаточно лишь посмотреть на Муссолини в обычной одежде - неряшливо, а иногда попросту смешно выглядящая фигура, в то время как в форме это бравый солдат, хоть сейчас на плакат. На самом деле Бенито врядли стал бы хорошим солдатом, для этого он был слишком политиком. Скорее всего, в армии его привлекали строгая дисциплина, однозначность воли (то есть приказа) и отсутствие утомительных дискуссий (хотя бы по уставу), столь отравляющих политику вообще, а уж среди социалистов – тем более.
А в 1915 году Муссолини предстояло убедиться в справедливости слов, приписываемых древнегреческому поэту Пиндару: «Война сладка для тех, кто никогда не пробовал её». Муссолини быстро убедился в том, что предвоенные мечты о легкой прогулке к Вене оказались беспочвенными.
Как известно, большую часть войны итальянцы тщетно пытались прорвать позиции австро-венгерской армии и для начала занять Триест. Покуда флот претерпевал различные и обидные поражения от подлодок венского кайзера, солдаты Италии храбро устремлялись в атаку, начиная первое, второе, третье... и одиннадцатое сражения на реке Изонцо. В последнем им наконец-то хоть немного улыбнулась удача, но Муссолини не смог разделить этого успеха вместе с боевыми друзьями. Став в 1916 г. капралом, он в сражении не участвовал, выбыв из строя по ранению в феврале 1917-го.
Неприятность с ранением стала для Муссолини большой удачей, ведь после одиннадцатого сражения для итальянской армии, говоря образно, пробил двенадцатый час. Опасаясь следующих атак противника, австрийцы привлекли на итальянский фронт германские войска, и в октябре 1917 г. произошла битва при Капоретто, чуть было не поставившая крест на участии Италии в войне.
В этом смысле капралу-редактору следовало поблагодарить судьбу, ведь, будь он в это время на фронте, вероятнее всего его ждала бы незавидная (с точки зрения политического будущего дуче фашизма) перспектива разделить плен вместе с сотнями тысяч других итальянских солдат. Но покуда судьба хранила своего избранника. Зато в годы «фашистской эры» пропагандисты не смущаясь напишут, что ранение капрала Муссолини стало одной из важнейших причин поражений Италии в 1917 году.
Каким же он был солдатом? Несмотря на мифы с обеих сторон, есть основания утверждать, что Муссолини был «настоящим воякой» и надежным боевым товарищем. Будучи, в отличие от большинства своих сослуживцев, идеологически мотивированным, он попросту не мог потерять лица и вел себя достойно, как того и ожидали.
Прибыв в полк, он отклонил заманчивую перспективу тачать патриотические листовки в штабе и безо всяких наружных колебаний отправился в окопы на передовую. О его прошлом напоминал лишь «Дневник солдата», который почти без перерывов печатался в номерах его газеты.
В общем, сослуживцы воспринимали Муссолини как «своего», а это говорит о многом. В тесном мире военного быта, как в деревне, - почти невозможно скрыть свое истинное я. Если бы Муссолини только играл в храброго солдата, его быстро бы раскусили, но ничего подобного не случилось - рядовые считали его славным парнем, офицеры - исполнительным и надежным подчиненным. Он вел себя как подобает. К ефрейтору Гитлеру у его командиров тоже претензий не было.
Шли месяцы, а до Вены было все так же далеко, как и прежде. Кровопролитные атаки, руководимые безжалостным генералом Кадорна, постепенно довели итальянскую армию до предела ее выносливости. Как уже упоминалось, в начале 1917 г. капрал Муссолини выбыл из строя – и, как оказалось, навсегда, т.е. до конца текущей войны.
Интересно, что Муссолини был ранен итальянским оружием - во время испытания нового миномета металл не выдержал, и орудие разорвалось. В фашистскую эру миномет патриотично «переделают» в австрийскую гаубицу, а число погибших и пострадавших значительно сократят, чем выгодно подчеркнут героизм дуче.
Но ему и в самом деле досталось тогда очень серьезно, не говоря уже о том, какая, в сущности, разница – свой это был миномет или чужая гаубица? Так или иначе, но шла война, и нашему герою впервые пришлось ощутить на себе все ее тяготы. Он часто мерз, скудно питался, переболел тифом, уже был легко ранен осколками и острыми камнями, собиравшими не меньшую жатву, нежели снаряды, мины и пули.
Теперь же он валялся на холодной земле. Капралу перебило кость левого бедра, и не только ее. Историки фашизма позднее насчитают не менее сорока осколков в его теле.
Муссолини, вместе с другими ранеными, незамедлительно доставили в армейский госпиталь, где он... отказался от наркоза. Зачем? Да чтобы врачи не напутали и не лишили его ноги. Пусть и трудно в это поверить, но младший чин заставил офицера-врача плясать под свою дудку. Скорее всего, наркоза попросту не было по «техническим причинам», но не будем придираться: отказался - значит, отказался. В общем же, раненый капрал стойко переносил все страдания – его не отвлекал даже артиллерийский обстрел, который якобы вели австрийцы, желавшие покончить со своим злейшим врагом Муссолини. Так, по крайней мере, потом рассказывал он сам.
Чуть позже, уже в тыловом госпитале, он (прямо как в той швейцарской истории с Лениным) то ли встретился, то ли не встретился с королем Виктором Эммануилом. Последний, навещая своих храбрых солдат, якобы даже перекинулся несколькими общими фразами с раненым берсальером... Оба участника гипотетической встречи предпочитали об этом впоследствии не распространяться. Король, видимо, мог и не запомнить «памятного свидания» со своим будущим премьером (или даже утаить его), а вот Муссолини либо предпочел об этом не вспоминать, либо вспоминать было просто нечего. Хотя странно, что визит монарха не запомнился капралу среди череды дней наполненных скукой выздоровления в госпитале.
Так или иначе, но лечение затянулось на полгода, а так как полностью оправиться от ранений наш герой не смог, то был демобилизован летом 1917 года. Война для него закончилась.
На костылях - простим итальянцу эту любовь к внешним эффектам - и в латаной армейской форме появился он на пороге своей редакции в Милане. Эй, тыловые крысы - бывшие друзья-социалисты, - что вы скажете теперь?!
Вернувшись с фронта, Муссолини немедленно заступает на пост редактора своей прежней газеты. Ему было о чем написать. Лето 1917-го - какое это было время! К Антанте присоединились такие великие державы, как США и Китай. «Монархическая и реакционная Россия» стала демократической республикой, «силы реакции» оборонялись по всем фронтам. И только крайние социалисты, монархисты да клерикалы мешали полному единению в борьбе с врагом.
Муссолини еще валялся на больничной койке, а его ненавистница Балабанова уже покинула Италию, чтобы вместе с Лениным отправиться через Германию в «свободную Россию». Но левое движение в Италии это не ослабило - напротив, в эти месяцы оно начало набирать обороты. Социалисты призывали к миру.
Снова находящемуся за редакторским столом «Il Popolo d’Italia» пришлось бороться не только с «предательским пацифизмом», но и падением популярности собственного издания. Без твердой руки Муссолини газета во многом утратила свои позиции в Италии. Сказывалась и усталость нации после двух лет безуспешной и кровопролитной войны. Летом 1917 года в Турине произошло жестокое побоище между толпой, громящей продуктовые магазины и срочно вызванными в город армейскими частями. Хаос на улицах Турина продолжался меньше недели, но отчетливо продемонстрировал насколько хрупким стал «гражданский мир» в Италии.
Между тем, Муссолини отвергал переговоры с врагом с той же решимостью, с какой когда-то призывал выкинуть на помойку «национальную тряпку» – флаг. Война до полного сокрушения «германизма» - таким был общий смысл его статей в это время. Любые намеки на мир, не приводящий к уничтожению Центральных держав, Муссолини презрительно называл «миром по-гинденбурговски», по имени нового начальника германского Генерального штаба и фактического руководителя военных усилий противников Антанты Пауля фон Гинденбурга.
Социалисты теперь получали от Муссолини сполна - раньше он только принимал удары, сейчас же наносил их сам. Именно социалисты, вопил его «Il Popolo d’Italia» , виноваты в том, что Италия не одержала еще победы. Они, а также гнилая итальянская буржуазия, капиталисты и иностранцы - подданные враждебных стране императоров, которые шпионят на своих правителей. Это было время нового витка повальной шпиономании в странах Антанты, и призыв Муссолини был услышан.
Именно тогда поражение в правах и интернирование находившихся в Италии австро-венгерских граждан решило проблему с предполагаемым двоеженством Муссолини, разом выведя из игры одну из самых настойчивых его любовниц Иду Дальзер. Хотя, скорее, это было приятным бонусом, нежели основной задачей кампании, одним из ярых сторонников которой и выступал наш герой.
В общем, он продолжал заниматься тем же, чем и до отправления на фронт: разжиганием боевого духа итальянского народа, на дотации от французского и собственного правительств. Периодически помогали и англичане, но было бы неправильным утверждать, что одна лишь материальная помощь полностью определяла позицию Муссолини - совсем нет. Он был искренен в своем желании «вмешаться в драку в нужное время», ради конкретных целей - и поступил точно так же в 1940 году. Деньги от французов и англичан были нужны, но... в той же мере, что и германские средства Ленину. Это было средством, а не мотивом.
Зато о социализме уже речи не было – Муссолини отказался от него с той же решительностью, что и от интернационализма. Из-под названия исчезнет упоминание о том, что «Il Popolo d’Italia» - это социалистическая газета. Благодаря этим переменам главный редактор Муссолини начал получать все большую финансовую поддержку от итальянских промышленников и капиталистов, напуганных растущим недовольством в стране. Упавший между 1915-17 годами тираж вырос до 60 000 номеров (газета выходила каждый день, кроме понедельника).
Между тем, поздней осенью 1917 года на фронте разразилась катастрофа. Германские и австро-венгерские войска начали битву при Капоретто. Около 300 тысяч итальянских солдат сдались, еще большее их число разбежалось и дезертировало. Будущий «спаситель Ливии», фельдмаршал, а пока еше капитан Роммель со своей ротой брал итальянских солдат в плен целыми полками: они маршировали под белыми флагами, крича – «да здравствует Австрия!» В Италии началась настоящая паника. Главнокомандующий Луиджи Кадорна был с позором отправлен в отставку – его знаменитый отец когда-то завоевал для королевства Рим, теперь же генерала обвиняли в случившемся разгроме. Муссолини не был среди тех, кто поносил павшего кумира – он симпатизировал Кадорна, ему импонировала безжалостная решительность, с которой тот вновь и вновь посылал свои дивизии в атаку. Но в те дни итальянские солдаты предпочитали сдаваться в плен. В стойкость армии уже не верили, не успокоило общественность и прибытие дюжины англо-французских дивизий - казалось, что еще немного, и повторится национальный погром 1848-49 гг.
Однако до этого было далеко - немцы не собирались маршировать на Рим или Милан, а просто спасали своего австрийского союзника превентивным наступлением. Можно лишь рассуждать о том, приблизила бы оккупация всей или значительной части Италии конец войны - с одной стороны, ключ к победе над Антантой лежал не в Риме, да и вряд ли бы фронт, пролегающий в Альпах (вкупе с необходимостью кормить оккупированные итальянские области), так уж сильно помог бы немцам, но, с другой стороны, победа есть победа, и очень многие в Германии и Австрии радовались тому, что «итальянское предательство» было отмщено «позором Капоретто».
Муссолини неистовствовал: его национальная и солдатская честь была задета жесточайшим образом. И кем? Этими «тевтонскими свиньями» - немцами и австрийцами! О, если бы в тот момент нашелся провидец, который рассказал бы ему о будущих перипетиях международной политики... но такого провидца не сыскалось, да и лучший друг Франции и Англии в подобные прогнозы все равно бы не поверил. Муссолини тогда искренне ненавидел немцев, оставшихся дома социалистов и дезертиров, запятнавших свои мундиры позорным бегством.
Нужен диктатор, требовал он, диктатор - как в Древнем Риме! Как Керенский в России или Клемансо во Франции! Как Вильсон в США, как Ллойд Джордж в Великобритании - поразительно, что с течением войны «демократии» приобретали все более авторитарный характер, тогда как «реакционные» (и конституционные) монархии Германии и Австрии продолжали расширять свою «избирательную базу». «Демократизация» им ничуть не помогла, но еще раньше она вывела из числа воюющих держав Россию.
Подкошенная Февральской революцией, развалом армии и тыла, российская армия совершенно не могла удерживать фронт далее. Ее солдаты, загадившие и приведшие в негодность собственные окопы, целыми дивизиями и корпусами разбегались перед третьеразрядными германскими дивизиями. Разгром российской армии стал триумфом «немецких нервов» и химического оружия. Муссолини заклеймил «слабость русских» - они не только предали союзников, но и охотно подставили шею для нового ярма, заменив царя на Ленина. Человек, когда-то приветствовавший российских революционеров, называл теперь русских «примитивным азиатским народом», власть над которым захватили агенты Германии – большевики. Их вождь Ленин, швейцарское знакомство с которым Муссолини теперь гневно отрицал, являлся для него предателем и «соломенным пугалом». Был «отставлен» и немец Маркс, чьи теории получили насмешливую характеристику «груды руин».
Муссолини назвал Октябрьский переворот «победой еврейско-германского социализма», охотно свалив в кучу все наиболее ему неприятное. «Германскость» он ненавидел по голодному и жалкому швейцарскому прошлому, социалистов презирал как ренегат, а евреи - разве они не лучшие друзья кайзера? И разве не они составляют верхушку «красных» от Москвы до Берлина? Они протянули свои щупальца повсюду, работая в одной обойме со зловещим германским Генеральным штабом. Массивная фигура фон Гинденбурга, к которой тянулись нити еврейского социализма, - такой была живописуемая им тогда картина. Даже клерикалы и пацифисты, даже Папа Римский - и те были лучше, чем эти подлые предатели. Муссолини буквально «тошнило» от военного поражения России, которое последовало после прихода тамошних левых к власти.
Потом, после того как его газету начнут финансировать несколько патриотично настроенных еврейских банкиров, Муссолини несколько дезавуирует антиеврейскую часть своих выпадов, но в 30-е годы он будет ссылался на свои давние антисемитские взгляды, зародившиеся, по его словам, именно в годы Первой мировой войны.
Ну а пока Муссолини призывал к беспощадной войне. До выхода книги генерала Джулио Дуэ «Господство в воздухе» было еще несколько лет, но подхватывая популяризируемые им идеи «воздушного террора», Муссолини уже в 1917 году потребовал отправить на немецкие и австрийские города сотни бомбардировщиков и стереть их с лица земли.
Немцы должны понять, писал Муссолини, что они встретят у стен Милана такой же отпор, что и в XII веке, когда город осаждало войско императора Священной Римской империи Фридриха I Гогенштауфена, известного во всем мире как «Барбаросса» (рыжая борода на итальянском). Разумеется, о том, что Барбаросса Милан все-таки взял, Муссолини предпочитал не распространяться.
…
Но вот и над Италией взошло солнце. Весенне-летнее наступление немецких дивизий на Западном фронте в 1918 г. не привело Германию к победе и не приблизило наступление мира. В августе для немецких армий пришло время «отлива», союзники наступали на всех фронтах. Не упустили своего и итальянцы. Подкрепляемые несколькими англо-французскими и одной американской дивизией, они атаковали австрийские позиции. Первые несколько дней казалось, что эта операция будет развиваться по привычному для итальянской армии сценарию, но тут наследникам древних римлян очень повезло: в решающий момент большая (и не немецкая) часть армии нового австро-венгерского императора Карла восстала против продолжения война и пошла домой, бросая окопы и оружие. Вена запросила перемирия, но пока шло техническое обсуждение его условий, быстрые итальянцы согнали в кучу несколько сотен тысяч императорских солдат, пленили их и объявили все это «великой победой при Витторио-Венето».
Муссолини и его единомышленники торжествовали. Не важно, что безвозвратные потери итальянцев даже выше вражеских - это была самая грандиозная, умопомрачительная, невероятная победа из всех! Из всех побед всех армий в Мировой войне! Потрясающе - и пусть будет стыдно теперь тем, кто не верил в армию. Теперь же, когда враги повержены, настало время платить по счетам. Почти 700 тысяч убитых солдат, еще сотня тысяч погибших мирных жителей, полтора миллиона раненых – Антанта обязана оценить этот вклад Италии в общую победу. Будущие приобретения должны соответствовать сыгранной ею в Мировой войне роли.
И действительно, Италия вошла в т.н. «Большую четверку», наряду с англо-французами и США. Но главные союзники относились к ней не слишком трепетно, особенно теперь, когда война закончилась. Никто не верил в самую «выдающуюся (грандиозную, невероятную) победу» за время Мировой войны. По какому праву, саркастически спрашивал британский премьер Ллойд Джордж, Италия требует себе новых территорий? Она что - потерпела еще одно поражение?
Другие английские дипломаты были еще жестче, их буквально тошнило от итальянской делегации, чью манеру ведения дел они характеризовали как до крайности тщеславную и предельно непрофессиональную. Французы отнеслись к Риму со всегдашним презрением. «Скулеж попрошаек» перемежался у итальянцев с «заносчивостью грандов» - и действительно, поведение представителей Рима в Версале было попросту жалким. Они то демонстративно покидали конференцию, то, видя безразличие остальных, возвращались, демонстрируя хорошую мину при плохой игре. Удивительная для нации послов неловкость. Но самое неприятное было еще впереди. Ознакомившись с условиями будущего мира, итальянская общественность устроила форменную истерику, почище немецкой. И было от чего.
Союзники, столь усиленно обхаживающие Рим до войны, сейчас предлагали ему... ровно столько же, что и австрийский император прежде, но за нейтралитет. Это стало сильным ударом для итальянских патриотов. Выходит, что социалисты, «паписты» и прочие сомневающиеся были правы, а он, Муссолини, и другие - оказались в дураках? Именно так стали считать тогда: по всей стране приходили известия об избиениях возвращавшихся солдат и офицеров, насмешках над ними. «Мерзавцы», не пожелавшие сражаться за Триест или Албанию, теперь кричали искалеченным ветеранам пятого или седьмого сражения на Изонцо - много ты навоевал, дурак? Людей с боевыми орденами выбрасывали из трамваев и трактиров, высмеивали и публично оскорбляли. За что мы сражались, спрашивали бывшие солдаты, за это? За то, чтобы хитрые англичане и тщеславные французы обвели вокруг пальца министров-дураков нашего короля-пигмея? Чтобы нам достались увечья и улюлюканье толпы?
Вернувшиеся из армии солдаты обнаруживали свои семейные хозяйства в запустении, в городах невозможно было найти работу, а цены на продовольствие выросли вместе с квартирной платой. Привыкшие на войне к простым и быстрым решениям, вчерашние фронтовики оказались неготовыми к тяготам мирного времени.
Расстроены, смущены были и все остальные. Италия ощущала себя не победительницей, а потерпевшим поражение государством - армия так и не оправилась от «побед» предыдущих лет, финансы и экономика страны лежали в руинах, а социальная и политическая стабильность окончательно стали достоянием прошлого. Парадоксально, но заключение мира лишь ослабило страну – прекратилась финансовая и материальная поддержка от союзников, что немедленно привело к нехватке продовольствия. Нацию охватило уныние. Итальянцы посчитали себя «побеждёнными среди победителей». Где ты, боевой дух 1915 года?
И вновь Муссолини очень точно уловил «настроение нации». У нас украли победу, присоединяется он к общему хору разочарованных Версалем, - а виноваты в этом англо-французы и внутренняя слабость королевства.
Покуда политики искали ответы, редактор и журналист Муссолини принялся действовать. Король и его бюрократия, евреи со своими социалистами - все они раздирают страну на части и, несомненно, погубят Италию. Он знал, что нужно стране. Нужен иной курс. Не такой реакционный, как упования безвольной итальянской буржуазии, трусливого среднего класса и выродившейся аристократии. Не такой социалистический, как ведомое красными вожаками (о, он, Муссолини, вдоволь насмотрелся на них в свое время! это великие болтуны!) на убой стадо простонародья. И конечно, не тот, что предлагают анархисты - эти убийцы, прячущиеся за маской врагов всякого угнетения.
Жалкое государство не может защитить страну снаружи и внутри, но он создаст новую, подлинно национальную Италию!
Первым подымался в атаку...
Храбрый капрал Муссолини
23 марта 1919 года на миланской площади Сан-Сеполькро состоялось собрание, участие в котором приняло около пятидесяти человек. Организовавший этот митинг Муссолини объявил о создании «Итальянского союза борьбы» («Fasci italiani di combattimento»), преемника «Союза революционного действия». Так в зале клуба «Промышленно-коммерческого союза» родился «настоящий фашизм» - через два года «союз борьбы» превратится в «Национальную фашистскую партию» («Partito Nazionale Fascista»).
Но тогда, в 1919 году мало кто мог предвидеть путь, по которому пойдет очередной «союз». Не знал этого и сам Муссолини, не представивший собравшимся никакой программы. Впрочем, это вполне отвечало его суеверному фатализму и политическому оппортунизму – вплоть до начала 30-х годов у фашизма не будет нормальной теоретической базы, всё будет сводиться к высказыванию дуче о том, что «фашизм – это действие».
Пресса практически не заметила создания новой политической силы – мало ли таких «союзов» появлялось каждый день? Только «Il Popolo d’Italia» откликнулся на это событие с должной торжественностью, но и собственная газета Муссолини мало что могла сказать о родившемся «движении». Сам он не без насмешки заявил, что фашисты позволяют себе «быть аристократами и демократами, консерваторами и прогрессистами, реакционерами и революционерами, сторонниками легальности и нелегальщины в зависимости от обстоятельств времени, места и окружающей среды».
Впоследствии пропагандисты не преминут отметить, что именно на этой площади восемьсот лет назад собрались итальянские участники Первого Крестового похода. В «новой Италии» «сан-сеполькристы» будут пользоваться подчеркнутым уважением, как люди, стоявшие у истоков фашизма – это самым благотворным образом скажется на их численности. Если Муссолини говорил о пятидесяти собравшихся, то его газета написала, что присутствующих было не менее сотни (это, в общем-то, было правдой, просто большая часть людей занималась не спасением Италии, а попросту торговала на площади), а уже после прихода фашистской партии к власти число «отцов-основателей» вырастет еще сильнее. Поэтому даже несмотря на то, настоящими «сан-сеполькристами» считались только те, кто записался в тот день в члены союза, к началу сороковых годов они будут исчисляться уже в сотнях. И все же, кем были эти люди, собравшиеся тем весенним днем в центре Милана?
Бывшие солдаты, разочаровавшиеся в исходе войны. Националисты, недовольные «украденной у Италии» роли на Балканах и Средиземном море. Республиканцы, обвинявшие итальянскую монархию во всех грехах. И многие другие - монархисты, анархисты, футуристы, противники церкви, даже бывшие социалисты. Объединяла их всех лишь личность Муссолини, да чувство глубокой неудовлетворенности сложившимся в стране положение. Нужно было действовать, считали они все, но вот что именно следовало предпринять толком не знал никто. Растерянные, они с симпатией смотрели на энергично выступающего Муссолини. Казалось, что этот человек знает, что нужно делать.
Пестрота взглядов собравшихся естественным образом отразилась в задачах союза, выдвинутых на первом собрании. Чего же хотели «фашисты-основатели» весной 1919 года? В ретроспективе их первоначальные принципы уже не кажутся особенно интересными – настолько отдалилась затем практика фашизма от самых первых лозунгов и призывов, но все это очень хорошо иллюстрирует «динамичную природу фашизма».
Соратники Муссолини подписались под требованиями о передаче Италии территорий, обещанных во время войны союзниками. Они пообещали бороться с «империализмом» – как итальянским, так и иностранным. Фашисты собирались национализировать военную промышленность, ввести «прогрессивный налог», упразднить «пережитки феодализма» в сельской местности, отменить имущественный ценз для избирателей и представить женщинам право голосовать на выборах. Не забыли они и восьмичасовом рабочем дне. Двухпалатную систему итальянского парламентаризма должна была сменить Национальная ассамблея, работа которой привела бы к созданию новой конституции.
Муссолини заявил, что фашисты поддерживают идею Лиги Наций, выступают за «свободу воли» и против любой цензуры. Но разве это не было лозунгами любой тогдашней левоцентристской или даже социал-демократической партии? Разве так должна была звучать первая поступь «стальных легионов фашизма? Но тогда политические тезисы «союза» определяли требования текущего момента - надо было выбить стул из-под короля, которого Муссолини откровенно презирал, и левых, с их популярными призывами к социальной справедливости и переделу собственности в деревне.
К тому же Муссолини был не так уж и прост. Объективно, такие меры, как отмена избирательного ценза, не говоря уже о борьбе за право женщин голосовать, и парламентская реформа с созданием однопалатного законодательного органа, должны были привести к тому, что министерская и правительственная чехарда, и без того свойственная Италии, стала бы хроническим явлением. Иначе говоря, Муссолини стремился ослабить исполнительную власть, набросив на нее демократическую узду - ровно до тех пор, пока презиравшие чисто «парламентские методы» фашисты не окажутся достаточно сильными, чтобы взять все в свои руки. Но все это будет потом, а пока реальными идеологическими опорами молодого «движения» стали растревоженное патриотическое чувство и глубокая обида фронтовиков, обескураженных презрительным равнодушием тыла.
Пусть начальные политические лозунги определили левые интеллектуалы, но реальной силой в «Итальянском союзе борьбы» стали не они, а не склонные к теоретизированию ветераны Мировой войны. Аrditi («отважные») - итальянский вариант немецких штурмовых частей, т.н. штурмовиков. В своих рубашках и свитерах черного цвета они угрожающе размахивали армейскими кинжалами, обещая посчитаться с «врагами нации». Так появились известные всему миру «чернорубашечники» - боевая сила фашистской партии.
Любопытно, что примерно таким же случайным образом определился в свое время и партийный цвет германских национал-социалистов. Им удалось почти даром заполучить армейскую форму, предназначенную для солдат кайзера, воевавших в Сирии, Палестине и других ближневосточных странах. Сам Гитлер находил коричневый цвет отвратительным, но из соображений экономии менять ничего не стал.
Муссолини всегда отдавал должное насилию, считая его весьма полезным инструментом в политике – он быстро оценил какие возможности открывали перед ним готовые к решительным действиям отряды чернорубашечников. Спустя всего две недели после основания «союза борьбы» фашисты ворвались в миланскую редакцию «Avanti!» - рупор «Итальянской социалистической партии» был разгромлен. Лично Муссолини в нападении на газету, которой он когда-то так успешно руководил, не участвовал, но выводы сделал. Первые лозунги фашистского движения вскоре были благополучно забыты, но ряды чернорубашечников с тех пор росли день ото дня.
В чем первые фашисты были практически единодушны, так это в отрицании монархии. Они не любили короля, презирали савойскую династию и в целом отвергали монархию в качестве государственного устройства для Италии. Их целью была республика, но к ней фашистский режим сумел прийти лишь четверть века спустя. Тем не менее заявленный при рождении фашизма антагонизм между «движением» и монархией всегда отравлял отношения дуче и короля. И не случайно - несмотря на последующее примирение, было очевидно, что чернорубашечники не остановятся в ограничении прерогатив короля вплоть до полного упразднения монархии. Подобные отношения в нацистской Германии сложились между партией и церковью, уничтожение которой было отложено до победы в новой мировой войне. Впрочем, все это не помешало Муссолини отдать своих чернорубашечников под командование Чезаре де Векки, мрачного и решительного человека, стоявшего рядом с ним во время первого собрания «союза борьбы». Де Векки являлся убежденным монархистом, что для тогдашних фашистов было весьма редким явлением. В будущем Муссолини постарается отдалить от себя (и от власти) одного из первых соратников, но тогда де Векки был ему необходим.
Новая политическая сила поначалу развивалась не слишком успешно. Открыв первое представительство в Милане (с тех пор этот город будет считаться неофициальной второй столицей и "цитаделью партии"), Муссолини попытался быстро распространить "союз" на всю Италию, но его ожидала неудача. Несмотря на то, что фашисты действовали очень активно, в течении нескольких месяцев создав отделения в каждом крупном городе Италии, заручиться достаточным количеством сторонников им не удалось. Осенью того же года, собравшись на первом съезде во Флоренции, "союзники" вынуждены были признать собственный провал: в "движение" вступило не более тысячи итальянцев. Большую часть представительств на юге и в центральной Италии пришлось закрыть. "Союз борьбы" все еще оставался североитальянской организацией.
К счастью для Муссолини и его соратников, той же осенью им удалось связать себя с громкой внешнеполитической акцией, предпринятой писателем и поэтом Габриэле д`Аннунцио, кумиром итальянцев той эпохи. Не слишком умный и тщеславный д`Аннунцио пришел к фашистам из националистических движений, недовольных «ущемлением прав Италии», в частности тем, что спорный город Фиуме, принадлежавший ранее Австро-Венгрии и обещанный союзникам Италии, был передан Югославии - новому балканскому государству, со столицей в Белграде.
Желая «эпатировать публику» д`Аннунцио воскресил гарибальдийскую легенду – во главе с отрядами добровольцев (в число которых входили и фашисты) он захватил город. Там почти на полтора года установилось нечто вроде фашистско-футуристской республики. И все это без Муссолини. Он остался руководить в Милане, но на самом деле попросту не желал теряться на фоне блестящего поэта и его соратников, сделавших свой смелый политический шаг по собственному почину, без каких-либо совещаний с ним, дуче фашизма. Время показало, что Муссолини сделал правильный выбор.
Поэт укреплялся в захваченном городе. Именно оттуда, из Фиуме, родом многое из хорошо известной нам атрибутики фашизма, включая «римское приветствие» правой рукой или окончательное закрепление за черными рубашками статуса партийной формы. Д`Аннунцио даже называл себя вождем – дуче. Но политика (в смысле «крысиной борьбы за пост партийного лидера») была неинтересна Д`Аннунцио, ему хотелось быть на виду, на слуху, увлекать - но и только. Он устраивал в Фиуме парады бойцов и тем тешил оскорбленное национальное чувство, а Муссолини организовывал свое «движение», назначал руководителей и, отчаянно маневрируя, переводил разномастное сборище фашистских потоков в единую реку. То есть занимался реальным делом. Как и Гитлер, который в эти годы не спешил сражаться на новой польско-германской границе или влиться, подобно другим воякам, в балтийские войска генерала фон дер Гольца.
Тот факт, что наиболее романтично настроенные фашисты в это время держали оборону в Фиуме, стал хорошим подспорьем для Муссолини. К тому времени, когда давление союзников заставило итальянцев убраться из захваченного в города, сотни чернорубашечников оказались в составе структур уже организованного Муссолини «движения». Он еще столкнется, и не раз, с проблемой внутрипартийной оппозиции, но в целом уже никто, вплоть до 1943 года, не попытается всерьез поставить под сомнение лидерство Муссолини в партии.
Но в 1919 году ему пришлось пережить немало трудных дней. Из Фиуме д`Аннунцио присылал оскорбительные письма, открыто называя Муссолини трусом. Приходилось терпеть это, скрывая от общественности разногласия с идолом футуристов. Муссолини просил д`Аннунцио дать ему немного времени для организации победы, обещая сделать того президентом будущей итальянской республики. Этот нехитрый прием сработал и первый внутренний кризис фашизма благополучно разрешился.
Между тем итальянские левые шли от успеха к успеху. Чем сильнее падал внешний престиж королевского правительства, чем слабее была лира, чем быстрее нищал итальянский средний класс и росла безработица, тем сильнее становились социалисты и коммунисты. Если фашистов к концу первого года «движения» по всей стране все еще насчитывалось всего несколько тысяч, то социалисты победно вывешивали свои флаги по всей Северной и Центральной Италии. Даже в Милане, главной цитадели Муссолини, красный флаг развевался на ратуше вплоть до победного 1922 года, когда чернорубашечники придут в Рим брать власть над страной. Социалисты, что называется, были «на волне». Их энтузиазм подогревался видимым бессилием власти, которая даже разучилась стрелять по толпе, как это делалось в «старые добрые» довоенные времена, а также победным шествием мировой революции. На большей части Российской империи в 1919 г. победили большевики, крайне левые взяли власть в Венгрии, а их «товарищи», казалось, грозили опрокинуть германское социал-демократическое правительство. Какая страна будет следующей – быть может Италия? В Москве Ленин прямо указывал на хорошие перспективы «большевизации» Апеннин.
Так же думал, а вернее, декларировал тогда Муссолини. Однако рассматривая «красную угрозу» в ретроспективе, можно прийти к заключению, что опасность была скорее мнимой, нежели подлинной. Итальянские левые могли избить или даже убить офицера, полицейского или чиновника, но на то, чтобы создать подлинно тоталитарное государство, травить собственных крестьян газами или интеллигенцию голодом, жечь деревни, брать заложников в городах или, попросту говоря, вести беспощадную гражданскую войну, -на это они были неспособны. Да и подлинных предпосылок к победе левых на деле не наблюдалось. Но все это именно что мудрость «задним числом», а тогда - и снаружи, и внутри - казалось, что Италия захлебывается в море социальных и политических проблем. Со временем внешняя угроза стране начнет отступать вместе с падением «советской Венгрии» и разгромом Красной Армии под Варшавой, но внутреннее положение Италии продолжало оставаться стабильно тяжелым.
Муссолини должен был отвечать на вопрос: способны ли фашисты остановить сползание страны к анархии? И первая же проба сил на осенних парламентских выборах 1919 года принесла его сторонникам жесточайшее разочарование.
Фашисты потерпели полное поражение, не набрав суммарно и пяти тысяч голосов. Даже в родной деревне Муссолини не оказалось ни одного проголосовавшего за своего земляка. Катастрофа оказалась очевидной и унизительной. Виной этому была не только эклектичность предвыборной программы фашистов, но и слабость самой организации. В свою очередь социалисты отпраздновали новый триумф - теперь их фракция была самой многочисленной в Палате депутатов. Торжествуя, они устроили похороны «предателю Муссолини», с песнями таская «его» гроб по улицам Милана. Противника фашизма торжественно сожгли чучело своего врага, а затем отправились к нему домой.
Толпа улюлюкала и требовала отступника к ответу, но никто не вышел - Муссолини в ту ночь благоразумно не ночевал дома, а его жена - если верить ее мемуарам - сидела у дверей с ручной гранатой в руках, ожидая худшего. Дети спрятались на чердаке. Что бы сделала толпа, «созревшая к революции»? Наверное, сожгла бы дом или как минимум разгромила бы его. Но итальянцы еще не были готовы уничтожать членов семьи своих политических противников, – подобное озверение начнется позже, во время «второй гражданской войны» в 1943-45 гг.
А где же в эту ночь был Муссолини, где были его фашисты, его чернорубашечники? Они защищали здание редакции «Il Popolo d’Italia», штаб «союза борьбы». Туда тоже явилась толпа с факелами - она пошумела, но, убоявшись кровавого боя, штурмовать здание не стала. Это стало небольшим, но важным утешением для потерпевшего поражение вождя фашизма. Он все еще держался посреди красного Милана! Однако вскоре последовал новый удар.
Муссолини подвергся аресту спустя несколько дней после этих драматических событий - и именно из-за гранат. Справедливо не ожидая от грядущих выборов особенных успехов, фашисты накапливали оружие, в том числе и взрывчатку. Социалисты не погнушались просигнализировать об этом «органам классового угнетения», то бишь в полицию. Но власти, посчитав, что нечего устраивать из «политического трупа» жертву на потеху левым, отпустили фашистского лидера без предъявления каких-либо обвинений.
Кому он теперь был опасен? Бомбы праздно лежали в редакции «Il Popolo d’Italia» и в немногочисленных партийных штаб-квартирах. Упадок настроений среди фашистов был всеобщим и Муссолини не стал исключением. Некоторое время он всерьез обдумывал возможность покинуть страну или отойти от политической деятельности, занявшись написанием романов. Но эта апатия вскоре закончилась, к нему вернулась прежняя самоуверенность – в конце концов, что такое эти парламентские выборы? Мнение одураченного большинства, которое ничего не стоит. Кулак сильнее любой речи. И Муссолини продолжил укреплять боевые порядки чернорубашечников.
Ардити?! Неужели все было зря? Никогда!
Между тем извлекать пользу из плохой ситуации умели не только левые. Победа на выборах стала для них пирровой: победившие социалистические течения немедленно перегрызлись между собой, отстаивая идеологическую чистоту партийных риз. Коммунисты и социалисты на местном уровне еще объединялись, особенно для того, чтобы избить или убить того или иного фашиста, но единство левых уже в 1920-м стало преданием прошлого. Италия не получила ни стабильного правительства, ни работоспособного парламента. А вот фашизм принялся постепенно набирать очки.
Потерпев неудачу на выборах, Муссолини принялся наверстывать свое на улицах. Перемежая почти неприкрыто «позаимствованные» у социалистов лозунги с националистическими, он повел открытую борьбу и с коммунистами, и с бывшими товарищами по «Итальянской социалистической партии». Вновь была разгромлена редакция «Avanti!», на этот раз в Риме. Социалистическая толпа вскоре почувствовала на себе удары фашистских дубинок – десятки готовых рисковать собой чернорубашечников оказались сильнее тысяч сторонников левых партий. Некоторым видным социалистам были посланы зримые предупреждения – завернутые в бумагу бомбы.
Но доставалось не только левым – в те месяцы фашисты противостояли и правительству, абсолютно недостаточно, по их мнению, защищающему интересы Италии. Многочисленные группы националистов спешили встать под знамена фашистского «союза борьбы», так решительно отстаивающего величие Италии. Вторя этим настроениям, Муссолини все чаще говорил о внешней политике, выступая теперь против прежних союзников по Мировой войне. Правительство короля, писал он, предало пролитую итальянцами кровь – Балканы захватили «славянские варвары» сербы, а германские колонии достались англичанам и французам. В тоже время, предостерегал Муссолини, Италии продолжает угрожать большевистская Россия и ее агенты, готовые по приказу Москвы устроить в Италии переворот.
Антиправительственная риторика не могла скрыть процесса «поправения» Муссолини – процесса, который он всегда отрицал, но который тем менее происходил в действительности. Между 1919 и 1922 годом фашистские лозунги постепенно менялись, отходя от левой фразеологии первых месяцев «движения». Речь, разумеется, идет о внутренней политике – во внешней Муссолини с самого начала выступал как защитник «национальных интересов» Италии, которые он понимал, как достижение гегемонии на Балканах, Средиземном море и в Северной Африке. Многочисленные группы националистов, и без того уже причислявшие фашистов к своим союзникам, все с большей симпатией смотрели на «патриота Муссолини». В тоже время консервативные круги, представители бизнеса, видели в новой политической силе еще одно средство противостояние левым. Начинался процесс «приручения Муссолини», опыт которого будет впоследствии крайне неудачно взят на вооружение германским капиталом, надеявшимся сделать из фюрера «немецкого дуче».
Постепенно, фашисты вырабатывали свою методику политической борьбы. Муссолини, в качестве главного редактора «Il Popolo d’Italia» выдвигал «лозунг дня», определяя в своих коротких, но предельно агрессивных статьях направление, в котором двигался «союз борьбы», а на местах молодые и готовые ко всеми вожаки окружали себя отрядами бойцов. Фашисты могли позволить себе не слишком волноваться по поводу размытости своей идеологической платформы – жизнь сама вводила «движение» в определенные рамки. Борясь с социалистами, коммунистами и анархистами кулаком и дубинкой, сторонники Муссолини неизбежно усваивали взгляды противоположные представлениям их противников. Не удивительно, что футурист Филиппо Маринетти, сан-сеполькрист и один из основателей «союза борьбы», человек, чьи взгляды были положены в основу первой программы фашистского движения, вскоре отошел на второй план, разочаровавшись в «колебаниях» Муссолини. Этот идеалист, с его наивными представлениями о «романтике войны», еще займет видное положение в фашистской Италии, но уже никогда не будет участвовать в политике.
Мечтатели уступали место практикам. Муссолини никогда не беспокоился о таких потерях в «движении», легко расставаясь с людьми и идеями. Под его руководством «союз борьбы» постепенно превращался в союз редакторов и уличных вожаков: очень многие фашистские иерархи поднимутся к вершинам власти из среды журналистов и командиров чернорубашечников. Муссолини явно отдавал свои симпатии первым, но и вторых никогда не обижал – это люди были его кадровым резервом.
Сам он в эти тяжелые для «движения» месяцы между зимой 1919 и серединой 1920 годов старался демонстрировать оптимизм убежденного в конечной победе человека. Его считают «политическим трупом» - наплевать! «Me ne frego» - «мне наплевать», фраза, взятая из патриотической песни, стала одним из лозунгов фашистов. Жить надо с риском, заявил тогда Муссолини и постарался показать всем, что это значит на практике, начав брать уроки летного мастерства. Пилотирование воздушных судов вскоре станет одним из излюбленных хобби Муссолини – даже в разгар Второй мировой войны он найдет время с гордостью точно подсчитать количество часов, проведенных им за штурвалами множества самолетов. Своих детей он тоже заставит стать летчиками – этой части избегут только дочери и самый младший мальчик в семействе Муссолини.
Другим тогдашним увлечением руководителя «союза борьбы» стали дуэли. Несмотря на то, что законами Италии запрещалось разрешать споры при помощи пистолетов и холодного оружия, между 1915-1921 гг. Муссолини участвовал по меньшей мере в полудюжине схваток с оскорбленными им или оскорбившими его политическими противниками. Дрались холодным оружием, но кровь лилась редко: только лишь во время самой первой дуэли, произошедшей в 1915 году между анархистом Мерлино (противником вступления Италии в Мировую войну) и Муссолини, последний получил небольшую царапину. Остальные дуэли носили демонстративный характер и случались в основном с журналистами, заканчиваясь, ко всеобщему удовольствию, примирением сторон после нескольких ударов. Исключением стало "сражение" с депутатом-социалистом: Муссолини в течении полутора часов рубился с ним в небольшой комнате окруженного секундантами и полицией дома. Сложно представить себе это, но в ходе столь продолжительного боя никто не пострадал, однако получивший несколько царапин социалист настолько выдохся, что чуть было не умер от сердечного приступа.
…
Покуда инфляция съедала последние остатки общественного благоразумия, а престиж стремительно сменявших друг друга либеральных премьеров опускался до нижайшей отметки, левые перешли в новое наступление. Долгое время они пробавлялись лишь тем, что дрались со своими политическими противниками и полицией на улицах, но летом 1920 г. социальный конфликт вышел на новый уровень.
По призыву левых профсоюзов забастовки охватили значительную часть Северной и Центральной Италии. К остановившим свою работу сельскохозяйственным рабочим присоединялись новые и новые «собратья по классу» из крупных городов. Была организована итальянская «красная гвардия», избивающая штрейкбрехеров и убивающая фашистов. «Красногвардейцы» захватывали фабрики, изгоняя прежнюю администрацию. Такую же политику они проводили и в деревнях, заставляя крестьян поголовно записываться в социалистические общины. Красные атаковали мэрии и городские собрания, провозглашая создание местных советов.
«Приличные горожане» и крепко стоящие на ногах земельные собственники взывали к правительству, но оно бездействовало. Просьбы «капитанов промышленности» также ждал отказ. Почему? Власти боялись отдать приказ, который поспособствовал бы, как считалось, началу гражданской войны, а победа в ней вовсе не была гарантирована. И армия, и полиция оставались в своих казармах.
Профсоюзы победили, победили левые. Больше месяца они удерживали захваченные заводы, до тех пор, пока «представители буржуазии» не согласились с подавляющим большинством их требований. Заработная плата была повышена, но бюджеты «красных районов» ушли в минус, расходуя средства по указаниям невежественных в финансах «товарищей». Лира окончательно рухнула, левые же провозгласили, что рабочий контроль над производством будет следующим их шагом. Представители власти и армии опасались лишний раз появиться на улице в форме. Мало кто смел предположить, что именно в эти недели триумфа итальянских красных были посеяны зерна, взрастившие их гибель.
Они думают, что моя песенка спета...
Они ошибаются!
Европа накануне блистательного вступления Италии в Мировую войну
Муссолини и другие интервенционисты, так беспокоящиеся о том, чтобы Италия не упустила своего шанса удачно вступить в Мировую войну, могли бы и не волноваться. Виктор Эммануил III и его правительство не собирались придерживаться нейтралитета слишком долго, вопрос был исключительно в цене. Цене, которую готовы были заплатить участвовавшие в Первой мировой войне блоки за поддержку или нейтралитет Италии. И покуда Вена, под давлением Берлина, скрепя сердце, обещала передать итальянцам ту самую область Трентино, где когда-то так блестяще побивал клерикализм молодой социалист Муссолини, щедрые за чужой счет союзники предложили намного больше.
Они вообще не жалели территорий неприятеля - эти мирные, «неимпериалистические» державы Антанты. Соблазненная посулами территориальных приращений на Балканах, Средиземном море и в Африке, Италия с весны 1915 г. готовилась выступить против своего «вековечного врага». Ко всеобщему удовольствию в стане союзников, итальянцы не особенно озабочивались тем, что значительная часть их будущих приобретений уже была обещана «героической Сербии». Немногим позже столь же двусмысленные посулы Лондона и Парижа распространятся на Грецию. Такие договоренности обещали большие проблемы в послевоенное время, но все это еще было сокрыто в тумане будущего, а пока итальянцы стремительно развертывали свою армию, намереваясь разить врага прямо в сердце - на Триест! на Вену! Мало кто – и меньше всего сторонники войны – отдавали себе отчет в истинной боеспособности итальянской армии, ее подготовленности к такой войне, как Первая мировая. Вчерашние аутсайдеры – солдаты, набираемые, по всеобщему мнению, из «самых глупых сыновей», - теперь служили объектом надежд всей нации.
Дело быстро шло к развязке. Полицейские на улицах еще от души дубасили демонстрантов, сторонников войны (при разгоне одного из митингов досталось дубинкой и Муссолини), а итальянский генштаб уже подбирал хорошего рысака для парадного въезда короля Виктора Эммануила III в австрийскую столицу. Это было нелегко - итальянский монарх, помимо сомнительного личного мужества, отличался еще и «полугренадерским» ростом, с трудом достигая полутораметровой высоты. Италия во всех смыслах терялась на фоне бравых союзников. Оставалось лишь надеяться на высокий боевой дух ее солдат да на профессионализм офицеров.
В мае 1915 г. Италия объявила войну Австро-Венгрии, но не Германии – это странное состояние мира между двумя державами продлится до 1916 года. Король все же принял «сильное решение», на которое так рассчитывал Муссолини – война была объявлена без каких-либо консультаций с парламентом, как будто речь шла о пустяках.
А что же наш герой? Спешит ли он в первых рядах добровольцев, чтобы горячей южной кровью смести австрийскую плотину? Где Муссолини? О, он все еще пишет статьи! Как? Бои идут месяц, вот уже другой, затем третий, а что же наш берсальер? Социалисты злобно насмехались, а бывшая возлюбленная и партийный товарищ Балабанова откровенно говорила о трусости этого «Иуды социализма» - неужели Бенито так испугался метких тирольских стрелков «венского преступника» Франц-Иосифа? Конечно нет! По крайней мере, так утверждал сам Муссолини.
Он справедливо ссылался на то, что речь шла о целесообразности: итальянская военная машина начинала свои обороты с известным скрипом, от добровольцев - как это всегда бывает в начале войны - не было отбоя, а потому его попросили подождать... да и зачем терять такое перо? Пусть этот журналист еще немного потрубит в военный рог – решили итальянские власти. И Муссолини терпеливо дождался конца августа 1915 года, когда его наконец-то призвали в ряды королевской армии, вновь нарядив в красивую берсальерскую форму.
Сапоги к лицу Муссолини, насмешливо бросит Черчилль много лет спустя и будет прав. Хотя «великого итальянца», несмотря на все его увлечение такими личностями, как Цезарь и Наполеон, никак нельзя было назвать полководцем, в мундире он действительно смотрелся лучше, чем в гражданской одежде. Достаточно лишь посмотреть на Муссолини в обычной одежде - неряшливо, а иногда попросту смешно выглядящая фигура, в то время как в форме это бравый солдат, хоть сейчас на плакат. На самом деле Бенито врядли стал бы хорошим солдатом, для этого он был слишком политиком. Скорее всего, в армии его привлекали строгая дисциплина, однозначность воли (то есть приказа) и отсутствие утомительных дискуссий (хотя бы по уставу), столь отравляющих политику вообще, а уж среди социалистов – тем более.
А в 1915 году Муссолини предстояло убедиться в справедливости слов, приписываемых древнегреческому поэту Пиндару: «Война сладка для тех, кто никогда не пробовал её». Муссолини быстро убедился в том, что предвоенные мечты о легкой прогулке к Вене оказались беспочвенными.
Как известно, большую часть войны итальянцы тщетно пытались прорвать позиции австро-венгерской армии и для начала занять Триест. Покуда флот претерпевал различные и обидные поражения от подлодок венского кайзера, солдаты Италии храбро устремлялись в атаку, начиная первое, второе, третье... и одиннадцатое сражения на реке Изонцо. В последнем им наконец-то хоть немного улыбнулась удача, но Муссолини не смог разделить этого успеха вместе с боевыми друзьями. Став в 1916 г. капралом, он в сражении не участвовал, выбыв из строя по ранению в феврале 1917-го.
Неприятность с ранением стала для Муссолини большой удачей, ведь после одиннадцатого сражения для итальянской армии, говоря образно, пробил двенадцатый час. Опасаясь следующих атак противника, австрийцы привлекли на итальянский фронт германские войска, и в октябре 1917 г. произошла битва при Капоретто, чуть было не поставившая крест на участии Италии в войне.
В этом смысле капралу-редактору следовало поблагодарить судьбу, ведь, будь он в это время на фронте, вероятнее всего его ждала бы незавидная (с точки зрения политического будущего дуче фашизма) перспектива разделить плен вместе с сотнями тысяч других итальянских солдат. Но покуда судьба хранила своего избранника. Зато в годы «фашистской эры» пропагандисты не смущаясь напишут, что ранение капрала Муссолини стало одной из важнейших причин поражений Италии в 1917 году.
Каким же он был солдатом? Несмотря на мифы с обеих сторон, есть основания утверждать, что Муссолини был «настоящим воякой» и надежным боевым товарищем. Будучи, в отличие от большинства своих сослуживцев, идеологически мотивированным, он попросту не мог потерять лица и вел себя достойно, как того и ожидали.
Прибыв в полк, он отклонил заманчивую перспективу тачать патриотические листовки в штабе и безо всяких наружных колебаний отправился в окопы на передовую. О его прошлом напоминал лишь «Дневник солдата», который почти без перерывов печатался в номерах его газеты.
В общем, сослуживцы воспринимали Муссолини как «своего», а это говорит о многом. В тесном мире военного быта, как в деревне, - почти невозможно скрыть свое истинное я. Если бы Муссолини только играл в храброго солдата, его быстро бы раскусили, но ничего подобного не случилось - рядовые считали его славным парнем, офицеры - исполнительным и надежным подчиненным. Он вел себя как подобает. К ефрейтору Гитлеру у его командиров тоже претензий не было.
Шли месяцы, а до Вены было все так же далеко, как и прежде. Кровопролитные атаки, руководимые безжалостным генералом Кадорна, постепенно довели итальянскую армию до предела ее выносливости. Как уже упоминалось, в начале 1917 г. капрал Муссолини выбыл из строя – и, как оказалось, навсегда, т.е. до конца текущей войны.
Интересно, что Муссолини был ранен итальянским оружием - во время испытания нового миномета металл не выдержал, и орудие разорвалось. В фашистскую эру миномет патриотично «переделают» в австрийскую гаубицу, а число погибших и пострадавших значительно сократят, чем выгодно подчеркнут героизм дуче.
Но ему и в самом деле досталось тогда очень серьезно, не говоря уже о том, какая, в сущности, разница – свой это был миномет или чужая гаубица? Так или иначе, но шла война, и нашему герою впервые пришлось ощутить на себе все ее тяготы. Он часто мерз, скудно питался, переболел тифом, уже был легко ранен осколками и острыми камнями, собиравшими не меньшую жатву, нежели снаряды, мины и пули.
Теперь же он валялся на холодной земле. Капралу перебило кость левого бедра, и не только ее. Историки фашизма позднее насчитают не менее сорока осколков в его теле.
Муссолини, вместе с другими ранеными, незамедлительно доставили в армейский госпиталь, где он... отказался от наркоза. Зачем? Да чтобы врачи не напутали и не лишили его ноги. Пусть и трудно в это поверить, но младший чин заставил офицера-врача плясать под свою дудку. Скорее всего, наркоза попросту не было по «техническим причинам», но не будем придираться: отказался - значит, отказался. В общем же, раненый капрал стойко переносил все страдания – его не отвлекал даже артиллерийский обстрел, который якобы вели австрийцы, желавшие покончить со своим злейшим врагом Муссолини. Так, по крайней мере, потом рассказывал он сам.
Чуть позже, уже в тыловом госпитале, он (прямо как в той швейцарской истории с Лениным) то ли встретился, то ли не встретился с королем Виктором Эммануилом. Последний, навещая своих храбрых солдат, якобы даже перекинулся несколькими общими фразами с раненым берсальером... Оба участника гипотетической встречи предпочитали об этом впоследствии не распространяться. Король, видимо, мог и не запомнить «памятного свидания» со своим будущим премьером (или даже утаить его), а вот Муссолини либо предпочел об этом не вспоминать, либо вспоминать было просто нечего. Хотя странно, что визит монарха не запомнился капралу среди череды дней наполненных скукой выздоровления в госпитале.
Так или иначе, но лечение затянулось на полгода, а так как полностью оправиться от ранений наш герой не смог, то был демобилизован летом 1917 года. Война для него закончилась.
На костылях - простим итальянцу эту любовь к внешним эффектам - и в латаной армейской форме появился он на пороге своей редакции в Милане. Эй, тыловые крысы - бывшие друзья-социалисты, - что вы скажете теперь?!
Вернувшись с фронта, Муссолини немедленно заступает на пост редактора своей прежней газеты. Ему было о чем написать. Лето 1917-го - какое это было время! К Антанте присоединились такие великие державы, как США и Китай. «Монархическая и реакционная Россия» стала демократической республикой, «силы реакции» оборонялись по всем фронтам. И только крайние социалисты, монархисты да клерикалы мешали полному единению в борьбе с врагом.
Муссолини еще валялся на больничной койке, а его ненавистница Балабанова уже покинула Италию, чтобы вместе с Лениным отправиться через Германию в «свободную Россию». Но левое движение в Италии это не ослабило - напротив, в эти месяцы оно начало набирать обороты. Социалисты призывали к миру.
Снова находящемуся за редакторским столом «Il Popolo d’Italia» пришлось бороться не только с «предательским пацифизмом», но и падением популярности собственного издания. Без твердой руки Муссолини газета во многом утратила свои позиции в Италии. Сказывалась и усталость нации после двух лет безуспешной и кровопролитной войны. Летом 1917 года в Турине произошло жестокое побоище между толпой, громящей продуктовые магазины и срочно вызванными в город армейскими частями. Хаос на улицах Турина продолжался меньше недели, но отчетливо продемонстрировал насколько хрупким стал «гражданский мир» в Италии.
Между тем, Муссолини отвергал переговоры с врагом с той же решимостью, с какой когда-то призывал выкинуть на помойку «национальную тряпку» – флаг. Война до полного сокрушения «германизма» - таким был общий смысл его статей в это время. Любые намеки на мир, не приводящий к уничтожению Центральных держав, Муссолини презрительно называл «миром по-гинденбурговски», по имени нового начальника германского Генерального штаба и фактического руководителя военных усилий противников Антанты Пауля фон Гинденбурга.
Социалисты теперь получали от Муссолини сполна - раньше он только принимал удары, сейчас же наносил их сам. Именно социалисты, вопил его «Il Popolo d’Italia» , виноваты в том, что Италия не одержала еще победы. Они, а также гнилая итальянская буржуазия, капиталисты и иностранцы - подданные враждебных стране императоров, которые шпионят на своих правителей. Это было время нового витка повальной шпиономании в странах Антанты, и призыв Муссолини был услышан.
Именно тогда поражение в правах и интернирование находившихся в Италии австро-венгерских граждан решило проблему с предполагаемым двоеженством Муссолини, разом выведя из игры одну из самых настойчивых его любовниц Иду Дальзер. Хотя, скорее, это было приятным бонусом, нежели основной задачей кампании, одним из ярых сторонников которой и выступал наш герой.
В общем, он продолжал заниматься тем же, чем и до отправления на фронт: разжиганием боевого духа итальянского народа, на дотации от французского и собственного правительств. Периодически помогали и англичане, но было бы неправильным утверждать, что одна лишь материальная помощь полностью определяла позицию Муссолини - совсем нет. Он был искренен в своем желании «вмешаться в драку в нужное время», ради конкретных целей - и поступил точно так же в 1940 году. Деньги от французов и англичан были нужны, но... в той же мере, что и германские средства Ленину. Это было средством, а не мотивом.
Зато о социализме уже речи не было – Муссолини отказался от него с той же решительностью, что и от интернационализма. Из-под названия исчезнет упоминание о том, что «Il Popolo d’Italia» - это социалистическая газета. Благодаря этим переменам главный редактор Муссолини начал получать все большую финансовую поддержку от итальянских промышленников и капиталистов, напуганных растущим недовольством в стране. Упавший между 1915-17 годами тираж вырос до 60 000 номеров (газета выходила каждый день, кроме понедельника).
Между тем, поздней осенью 1917 года на фронте разразилась катастрофа. Германские и австро-венгерские войска начали битву при Капоретто. Около 300 тысяч итальянских солдат сдались, еще большее их число разбежалось и дезертировало. Будущий «спаситель Ливии», фельдмаршал, а пока еше капитан Роммель со своей ротой брал итальянских солдат в плен целыми полками: они маршировали под белыми флагами, крича – «да здравствует Австрия!» В Италии началась настоящая паника. Главнокомандующий Луиджи Кадорна был с позором отправлен в отставку – его знаменитый отец когда-то завоевал для королевства Рим, теперь же генерала обвиняли в случившемся разгроме. Муссолини не был среди тех, кто поносил павшего кумира – он симпатизировал Кадорна, ему импонировала безжалостная решительность, с которой тот вновь и вновь посылал свои дивизии в атаку. Но в те дни итальянские солдаты предпочитали сдаваться в плен. В стойкость армии уже не верили, не успокоило общественность и прибытие дюжины англо-французских дивизий - казалось, что еще немного, и повторится национальный погром 1848-49 гг.
Однако до этого было далеко - немцы не собирались маршировать на Рим или Милан, а просто спасали своего австрийского союзника превентивным наступлением. Можно лишь рассуждать о том, приблизила бы оккупация всей или значительной части Италии конец войны - с одной стороны, ключ к победе над Антантой лежал не в Риме, да и вряд ли бы фронт, пролегающий в Альпах (вкупе с необходимостью кормить оккупированные итальянские области), так уж сильно помог бы немцам, но, с другой стороны, победа есть победа, и очень многие в Германии и Австрии радовались тому, что «итальянское предательство» было отмщено «позором Капоретто».
Муссолини неистовствовал: его национальная и солдатская честь была задета жесточайшим образом. И кем? Этими «тевтонскими свиньями» - немцами и австрийцами! О, если бы в тот момент нашелся провидец, который рассказал бы ему о будущих перипетиях международной политики... но такого провидца не сыскалось, да и лучший друг Франции и Англии в подобные прогнозы все равно бы не поверил. Муссолини тогда искренне ненавидел немцев, оставшихся дома социалистов и дезертиров, запятнавших свои мундиры позорным бегством.
Нужен диктатор, требовал он, диктатор - как в Древнем Риме! Как Керенский в России или Клемансо во Франции! Как Вильсон в США, как Ллойд Джордж в Великобритании - поразительно, что с течением войны «демократии» приобретали все более авторитарный характер, тогда как «реакционные» (и конституционные) монархии Германии и Австрии продолжали расширять свою «избирательную базу». «Демократизация» им ничуть не помогла, но еще раньше она вывела из числа воюющих держав Россию.
Подкошенная Февральской революцией, развалом армии и тыла, российская армия совершенно не могла удерживать фронт далее. Ее солдаты, загадившие и приведшие в негодность собственные окопы, целыми дивизиями и корпусами разбегались перед третьеразрядными германскими дивизиями. Разгром российской армии стал триумфом «немецких нервов» и химического оружия. Муссолини заклеймил «слабость русских» - они не только предали союзников, но и охотно подставили шею для нового ярма, заменив царя на Ленина. Человек, когда-то приветствовавший российских революционеров, называл теперь русских «примитивным азиатским народом», власть над которым захватили агенты Германии – большевики. Их вождь Ленин, швейцарское знакомство с которым Муссолини теперь гневно отрицал, являлся для него предателем и «соломенным пугалом». Был «отставлен» и немец Маркс, чьи теории получили насмешливую характеристику «груды руин».
Муссолини назвал Октябрьский переворот «победой еврейско-германского социализма», охотно свалив в кучу все наиболее ему неприятное. «Германскость» он ненавидел по голодному и жалкому швейцарскому прошлому, социалистов презирал как ренегат, а евреи - разве они не лучшие друзья кайзера? И разве не они составляют верхушку «красных» от Москвы до Берлина? Они протянули свои щупальца повсюду, работая в одной обойме со зловещим германским Генеральным штабом. Массивная фигура фон Гинденбурга, к которой тянулись нити еврейского социализма, - такой была живописуемая им тогда картина. Даже клерикалы и пацифисты, даже Папа Римский - и те были лучше, чем эти подлые предатели. Муссолини буквально «тошнило» от военного поражения России, которое последовало после прихода тамошних левых к власти.
Потом, после того как его газету начнут финансировать несколько патриотично настроенных еврейских банкиров, Муссолини несколько дезавуирует антиеврейскую часть своих выпадов, но в 30-е годы он будет ссылался на свои давние антисемитские взгляды, зародившиеся, по его словам, именно в годы Первой мировой войны.
Ну а пока Муссолини призывал к беспощадной войне. До выхода книги генерала Джулио Дуэ «Господство в воздухе» было еще несколько лет, но подхватывая популяризируемые им идеи «воздушного террора», Муссолини уже в 1917 году потребовал отправить на немецкие и австрийские города сотни бомбардировщиков и стереть их с лица земли.
Немцы должны понять, писал Муссолини, что они встретят у стен Милана такой же отпор, что и в XII веке, когда город осаждало войско императора Священной Римской империи Фридриха I Гогенштауфена, известного во всем мире как «Барбаросса» (рыжая борода на итальянском). Разумеется, о том, что Барбаросса Милан все-таки взял, Муссолини предпочитал не распространяться.
…
Но вот и над Италией взошло солнце. Весенне-летнее наступление немецких дивизий на Западном фронте в 1918 г. не привело Германию к победе и не приблизило наступление мира. В августе для немецких армий пришло время «отлива», союзники наступали на всех фронтах. Не упустили своего и итальянцы. Подкрепляемые несколькими англо-французскими и одной американской дивизией, они атаковали австрийские позиции. Первые несколько дней казалось, что эта операция будет развиваться по привычному для итальянской армии сценарию, но тут наследникам древних римлян очень повезло: в решающий момент большая (и не немецкая) часть армии нового австро-венгерского императора Карла восстала против продолжения война и пошла домой, бросая окопы и оружие. Вена запросила перемирия, но пока шло техническое обсуждение его условий, быстрые итальянцы согнали в кучу несколько сотен тысяч императорских солдат, пленили их и объявили все это «великой победой при Витторио-Венето».
Муссолини и его единомышленники торжествовали. Не важно, что безвозвратные потери итальянцев даже выше вражеских - это была самая грандиозная, умопомрачительная, невероятная победа из всех! Из всех побед всех армий в Мировой войне! Потрясающе - и пусть будет стыдно теперь тем, кто не верил в армию. Теперь же, когда враги повержены, настало время платить по счетам. Почти 700 тысяч убитых солдат, еще сотня тысяч погибших мирных жителей, полтора миллиона раненых – Антанта обязана оценить этот вклад Италии в общую победу. Будущие приобретения должны соответствовать сыгранной ею в Мировой войне роли.
И действительно, Италия вошла в т.н. «Большую четверку», наряду с англо-французами и США. Но главные союзники относились к ней не слишком трепетно, особенно теперь, когда война закончилась. Никто не верил в самую «выдающуюся (грандиозную, невероятную) победу» за время Мировой войны. По какому праву, саркастически спрашивал британский премьер Ллойд Джордж, Италия требует себе новых территорий? Она что - потерпела еще одно поражение?
Другие английские дипломаты были еще жестче, их буквально тошнило от итальянской делегации, чью манеру ведения дел они характеризовали как до крайности тщеславную и предельно непрофессиональную. Французы отнеслись к Риму со всегдашним презрением. «Скулеж попрошаек» перемежался у итальянцев с «заносчивостью грандов» - и действительно, поведение представителей Рима в Версале было попросту жалким. Они то демонстративно покидали конференцию, то, видя безразличие остальных, возвращались, демонстрируя хорошую мину при плохой игре. Удивительная для нации послов неловкость. Но самое неприятное было еще впереди. Ознакомившись с условиями будущего мира, итальянская общественность устроила форменную истерику, почище немецкой. И было от чего.
Союзники, столь усиленно обхаживающие Рим до войны, сейчас предлагали ему... ровно столько же, что и австрийский император прежде, но за нейтралитет. Это стало сильным ударом для итальянских патриотов. Выходит, что социалисты, «паписты» и прочие сомневающиеся были правы, а он, Муссолини, и другие - оказались в дураках? Именно так стали считать тогда: по всей стране приходили известия об избиениях возвращавшихся солдат и офицеров, насмешках над ними. «Мерзавцы», не пожелавшие сражаться за Триест или Албанию, теперь кричали искалеченным ветеранам пятого или седьмого сражения на Изонцо - много ты навоевал, дурак? Людей с боевыми орденами выбрасывали из трамваев и трактиров, высмеивали и публично оскорбляли. За что мы сражались, спрашивали бывшие солдаты, за это? За то, чтобы хитрые англичане и тщеславные французы обвели вокруг пальца министров-дураков нашего короля-пигмея? Чтобы нам достались увечья и улюлюканье толпы?
Вернувшиеся из армии солдаты обнаруживали свои семейные хозяйства в запустении, в городах невозможно было найти работу, а цены на продовольствие выросли вместе с квартирной платой. Привыкшие на войне к простым и быстрым решениям, вчерашние фронтовики оказались неготовыми к тяготам мирного времени.
Расстроены, смущены были и все остальные. Италия ощущала себя не победительницей, а потерпевшим поражение государством - армия так и не оправилась от «побед» предыдущих лет, финансы и экономика страны лежали в руинах, а социальная и политическая стабильность окончательно стали достоянием прошлого. Парадоксально, но заключение мира лишь ослабило страну – прекратилась финансовая и материальная поддержка от союзников, что немедленно привело к нехватке продовольствия. Нацию охватило уныние. Итальянцы посчитали себя «побеждёнными среди победителей». Где ты, боевой дух 1915 года?
И вновь Муссолини очень точно уловил «настроение нации». У нас украли победу, присоединяется он к общему хору разочарованных Версалем, - а виноваты в этом англо-французы и внутренняя слабость королевства.
Покуда политики искали ответы, редактор и журналист Муссолини принялся действовать. Король и его бюрократия, евреи со своими социалистами - все они раздирают страну на части и, несомненно, погубят Италию. Он знал, что нужно стране. Нужен иной курс. Не такой реакционный, как упования безвольной итальянской буржуазии, трусливого среднего класса и выродившейся аристократии. Не такой социалистический, как ведомое красными вожаками (о, он, Муссолини, вдоволь насмотрелся на них в свое время! это великие болтуны!) на убой стадо простонародья. И конечно, не тот, что предлагают анархисты - эти убийцы, прячущиеся за маской врагов всякого угнетения.
Жалкое государство не может защитить страну снаружи и внутри, но он создаст новую, подлинно национальную Италию!
Первым подымался в атаку...
Храбрый капрал Муссолини
23 марта 1919 года на миланской площади Сан-Сеполькро состоялось собрание, участие в котором приняло около пятидесяти человек. Организовавший этот митинг Муссолини объявил о создании «Итальянского союза борьбы» («Fasci italiani di combattimento»), преемника «Союза революционного действия». Так в зале клуба «Промышленно-коммерческого союза» родился «настоящий фашизм» - через два года «союз борьбы» превратится в «Национальную фашистскую партию» («Partito Nazionale Fascista»).
Но тогда, в 1919 году мало кто мог предвидеть путь, по которому пойдет очередной «союз». Не знал этого и сам Муссолини, не представивший собравшимся никакой программы. Впрочем, это вполне отвечало его суеверному фатализму и политическому оппортунизму – вплоть до начала 30-х годов у фашизма не будет нормальной теоретической базы, всё будет сводиться к высказыванию дуче о том, что «фашизм – это действие».
Пресса практически не заметила создания новой политической силы – мало ли таких «союзов» появлялось каждый день? Только «Il Popolo d’Italia» откликнулся на это событие с должной торжественностью, но и собственная газета Муссолини мало что могла сказать о родившемся «движении». Сам он не без насмешки заявил, что фашисты позволяют себе «быть аристократами и демократами, консерваторами и прогрессистами, реакционерами и революционерами, сторонниками легальности и нелегальщины в зависимости от обстоятельств времени, места и окружающей среды».
Впоследствии пропагандисты не преминут отметить, что именно на этой площади восемьсот лет назад собрались итальянские участники Первого Крестового похода. В «новой Италии» «сан-сеполькристы» будут пользоваться подчеркнутым уважением, как люди, стоявшие у истоков фашизма – это самым благотворным образом скажется на их численности. Если Муссолини говорил о пятидесяти собравшихся, то его газета написала, что присутствующих было не менее сотни (это, в общем-то, было правдой, просто большая часть людей занималась не спасением Италии, а попросту торговала на площади), а уже после прихода фашистской партии к власти число «отцов-основателей» вырастет еще сильнее. Поэтому даже несмотря на то, настоящими «сан-сеполькристами» считались только те, кто записался в тот день в члены союза, к началу сороковых годов они будут исчисляться уже в сотнях. И все же, кем были эти люди, собравшиеся тем весенним днем в центре Милана?
Бывшие солдаты, разочаровавшиеся в исходе войны. Националисты, недовольные «украденной у Италии» роли на Балканах и Средиземном море. Республиканцы, обвинявшие итальянскую монархию во всех грехах. И многие другие - монархисты, анархисты, футуристы, противники церкви, даже бывшие социалисты. Объединяла их всех лишь личность Муссолини, да чувство глубокой неудовлетворенности сложившимся в стране положение. Нужно было действовать, считали они все, но вот что именно следовало предпринять толком не знал никто. Растерянные, они с симпатией смотрели на энергично выступающего Муссолини. Казалось, что этот человек знает, что нужно делать.
Пестрота взглядов собравшихся естественным образом отразилась в задачах союза, выдвинутых на первом собрании. Чего же хотели «фашисты-основатели» весной 1919 года? В ретроспективе их первоначальные принципы уже не кажутся особенно интересными – настолько отдалилась затем практика фашизма от самых первых лозунгов и призывов, но все это очень хорошо иллюстрирует «динамичную природу фашизма».
Соратники Муссолини подписались под требованиями о передаче Италии территорий, обещанных во время войны союзниками. Они пообещали бороться с «империализмом» – как итальянским, так и иностранным. Фашисты собирались национализировать военную промышленность, ввести «прогрессивный налог», упразднить «пережитки феодализма» в сельской местности, отменить имущественный ценз для избирателей и представить женщинам право голосовать на выборах. Не забыли они и восьмичасовом рабочем дне. Двухпалатную систему итальянского парламентаризма должна была сменить Национальная ассамблея, работа которой привела бы к созданию новой конституции.
Муссолини заявил, что фашисты поддерживают идею Лиги Наций, выступают за «свободу воли» и против любой цензуры. Но разве это не было лозунгами любой тогдашней левоцентристской или даже социал-демократической партии? Разве так должна была звучать первая поступь «стальных легионов фашизма? Но тогда политические тезисы «союза» определяли требования текущего момента - надо было выбить стул из-под короля, которого Муссолини откровенно презирал, и левых, с их популярными призывами к социальной справедливости и переделу собственности в деревне.
К тому же Муссолини был не так уж и прост. Объективно, такие меры, как отмена избирательного ценза, не говоря уже о борьбе за право женщин голосовать, и парламентская реформа с созданием однопалатного законодательного органа, должны были привести к тому, что министерская и правительственная чехарда, и без того свойственная Италии, стала бы хроническим явлением. Иначе говоря, Муссолини стремился ослабить исполнительную власть, набросив на нее демократическую узду - ровно до тех пор, пока презиравшие чисто «парламентские методы» фашисты не окажутся достаточно сильными, чтобы взять все в свои руки. Но все это будет потом, а пока реальными идеологическими опорами молодого «движения» стали растревоженное патриотическое чувство и глубокая обида фронтовиков, обескураженных презрительным равнодушием тыла.
Пусть начальные политические лозунги определили левые интеллектуалы, но реальной силой в «Итальянском союзе борьбы» стали не они, а не склонные к теоретизированию ветераны Мировой войны. Аrditi («отважные») - итальянский вариант немецких штурмовых частей, т.н. штурмовиков. В своих рубашках и свитерах черного цвета они угрожающе размахивали армейскими кинжалами, обещая посчитаться с «врагами нации». Так появились известные всему миру «чернорубашечники» - боевая сила фашистской партии.
Любопытно, что примерно таким же случайным образом определился в свое время и партийный цвет германских национал-социалистов. Им удалось почти даром заполучить армейскую форму, предназначенную для солдат кайзера, воевавших в Сирии, Палестине и других ближневосточных странах. Сам Гитлер находил коричневый цвет отвратительным, но из соображений экономии менять ничего не стал.
Муссолини всегда отдавал должное насилию, считая его весьма полезным инструментом в политике – он быстро оценил какие возможности открывали перед ним готовые к решительным действиям отряды чернорубашечников. Спустя всего две недели после основания «союза борьбы» фашисты ворвались в миланскую редакцию «Avanti!» - рупор «Итальянской социалистической партии» был разгромлен. Лично Муссолини в нападении на газету, которой он когда-то так успешно руководил, не участвовал, но выводы сделал. Первые лозунги фашистского движения вскоре были благополучно забыты, но ряды чернорубашечников с тех пор росли день ото дня.
В чем первые фашисты были практически единодушны, так это в отрицании монархии. Они не любили короля, презирали савойскую династию и в целом отвергали монархию в качестве государственного устройства для Италии. Их целью была республика, но к ней фашистский режим сумел прийти лишь четверть века спустя. Тем не менее заявленный при рождении фашизма антагонизм между «движением» и монархией всегда отравлял отношения дуче и короля. И не случайно - несмотря на последующее примирение, было очевидно, что чернорубашечники не остановятся в ограничении прерогатив короля вплоть до полного упразднения монархии. Подобные отношения в нацистской Германии сложились между партией и церковью, уничтожение которой было отложено до победы в новой мировой войне. Впрочем, все это не помешало Муссолини отдать своих чернорубашечников под командование Чезаре де Векки, мрачного и решительного человека, стоявшего рядом с ним во время первого собрания «союза борьбы». Де Векки являлся убежденным монархистом, что для тогдашних фашистов было весьма редким явлением. В будущем Муссолини постарается отдалить от себя (и от власти) одного из первых соратников, но тогда де Векки был ему необходим.
Новая политическая сила поначалу развивалась не слишком успешно. Открыв первое представительство в Милане (с тех пор этот город будет считаться неофициальной второй столицей и "цитаделью партии"), Муссолини попытался быстро распространить "союз" на всю Италию, но его ожидала неудача. Несмотря на то, что фашисты действовали очень активно, в течении нескольких месяцев создав отделения в каждом крупном городе Италии, заручиться достаточным количеством сторонников им не удалось. Осенью того же года, собравшись на первом съезде во Флоренции, "союзники" вынуждены были признать собственный провал: в "движение" вступило не более тысячи итальянцев. Большую часть представительств на юге и в центральной Италии пришлось закрыть. "Союз борьбы" все еще оставался североитальянской организацией.
К счастью для Муссолини и его соратников, той же осенью им удалось связать себя с громкой внешнеполитической акцией, предпринятой писателем и поэтом Габриэле д`Аннунцио, кумиром итальянцев той эпохи. Не слишком умный и тщеславный д`Аннунцио пришел к фашистам из националистических движений, недовольных «ущемлением прав Италии», в частности тем, что спорный город Фиуме, принадлежавший ранее Австро-Венгрии и обещанный союзникам Италии, был передан Югославии - новому балканскому государству, со столицей в Белграде.
Желая «эпатировать публику» д`Аннунцио воскресил гарибальдийскую легенду – во главе с отрядами добровольцев (в число которых входили и фашисты) он захватил город. Там почти на полтора года установилось нечто вроде фашистско-футуристской республики. И все это без Муссолини. Он остался руководить в Милане, но на самом деле попросту не желал теряться на фоне блестящего поэта и его соратников, сделавших свой смелый политический шаг по собственному почину, без каких-либо совещаний с ним, дуче фашизма. Время показало, что Муссолини сделал правильный выбор.
Поэт укреплялся в захваченном городе. Именно оттуда, из Фиуме, родом многое из хорошо известной нам атрибутики фашизма, включая «римское приветствие» правой рукой или окончательное закрепление за черными рубашками статуса партийной формы. Д`Аннунцио даже называл себя вождем – дуче. Но политика (в смысле «крысиной борьбы за пост партийного лидера») была неинтересна Д`Аннунцио, ему хотелось быть на виду, на слуху, увлекать - но и только. Он устраивал в Фиуме парады бойцов и тем тешил оскорбленное национальное чувство, а Муссолини организовывал свое «движение», назначал руководителей и, отчаянно маневрируя, переводил разномастное сборище фашистских потоков в единую реку. То есть занимался реальным делом. Как и Гитлер, который в эти годы не спешил сражаться на новой польско-германской границе или влиться, подобно другим воякам, в балтийские войска генерала фон дер Гольца.
Тот факт, что наиболее романтично настроенные фашисты в это время держали оборону в Фиуме, стал хорошим подспорьем для Муссолини. К тому времени, когда давление союзников заставило итальянцев убраться из захваченного в города, сотни чернорубашечников оказались в составе структур уже организованного Муссолини «движения». Он еще столкнется, и не раз, с проблемой внутрипартийной оппозиции, но в целом уже никто, вплоть до 1943 года, не попытается всерьез поставить под сомнение лидерство Муссолини в партии.
Но в 1919 году ему пришлось пережить немало трудных дней. Из Фиуме д`Аннунцио присылал оскорбительные письма, открыто называя Муссолини трусом. Приходилось терпеть это, скрывая от общественности разногласия с идолом футуристов. Муссолини просил д`Аннунцио дать ему немного времени для организации победы, обещая сделать того президентом будущей итальянской республики. Этот нехитрый прием сработал и первый внутренний кризис фашизма благополучно разрешился.
Между тем итальянские левые шли от успеха к успеху. Чем сильнее падал внешний престиж королевского правительства, чем слабее была лира, чем быстрее нищал итальянский средний класс и росла безработица, тем сильнее становились социалисты и коммунисты. Если фашистов к концу первого года «движения» по всей стране все еще насчитывалось всего несколько тысяч, то социалисты победно вывешивали свои флаги по всей Северной и Центральной Италии. Даже в Милане, главной цитадели Муссолини, красный флаг развевался на ратуше вплоть до победного 1922 года, когда чернорубашечники придут в Рим брать власть над страной. Социалисты, что называется, были «на волне». Их энтузиазм подогревался видимым бессилием власти, которая даже разучилась стрелять по толпе, как это делалось в «старые добрые» довоенные времена, а также победным шествием мировой революции. На большей части Российской империи в 1919 г. победили большевики, крайне левые взяли власть в Венгрии, а их «товарищи», казалось, грозили опрокинуть германское социал-демократическое правительство. Какая страна будет следующей – быть может Италия? В Москве Ленин прямо указывал на хорошие перспективы «большевизации» Апеннин.
Так же думал, а вернее, декларировал тогда Муссолини. Однако рассматривая «красную угрозу» в ретроспективе, можно прийти к заключению, что опасность была скорее мнимой, нежели подлинной. Итальянские левые могли избить или даже убить офицера, полицейского или чиновника, но на то, чтобы создать подлинно тоталитарное государство, травить собственных крестьян газами или интеллигенцию голодом, жечь деревни, брать заложников в городах или, попросту говоря, вести беспощадную гражданскую войну, -на это они были неспособны. Да и подлинных предпосылок к победе левых на деле не наблюдалось. Но все это именно что мудрость «задним числом», а тогда - и снаружи, и внутри - казалось, что Италия захлебывается в море социальных и политических проблем. Со временем внешняя угроза стране начнет отступать вместе с падением «советской Венгрии» и разгромом Красной Армии под Варшавой, но внутреннее положение Италии продолжало оставаться стабильно тяжелым.
Муссолини должен был отвечать на вопрос: способны ли фашисты остановить сползание страны к анархии? И первая же проба сил на осенних парламентских выборах 1919 года принесла его сторонникам жесточайшее разочарование.
Фашисты потерпели полное поражение, не набрав суммарно и пяти тысяч голосов. Даже в родной деревне Муссолини не оказалось ни одного проголосовавшего за своего земляка. Катастрофа оказалась очевидной и унизительной. Виной этому была не только эклектичность предвыборной программы фашистов, но и слабость самой организации. В свою очередь социалисты отпраздновали новый триумф - теперь их фракция была самой многочисленной в Палате депутатов. Торжествуя, они устроили похороны «предателю Муссолини», с песнями таская «его» гроб по улицам Милана. Противника фашизма торжественно сожгли чучело своего врага, а затем отправились к нему домой.
Толпа улюлюкала и требовала отступника к ответу, но никто не вышел - Муссолини в ту ночь благоразумно не ночевал дома, а его жена - если верить ее мемуарам - сидела у дверей с ручной гранатой в руках, ожидая худшего. Дети спрятались на чердаке. Что бы сделала толпа, «созревшая к революции»? Наверное, сожгла бы дом или как минимум разгромила бы его. Но итальянцы еще не были готовы уничтожать членов семьи своих политических противников, – подобное озверение начнется позже, во время «второй гражданской войны» в 1943-45 гг.
А где же в эту ночь был Муссолини, где были его фашисты, его чернорубашечники? Они защищали здание редакции «Il Popolo d’Italia», штаб «союза борьбы». Туда тоже явилась толпа с факелами - она пошумела, но, убоявшись кровавого боя, штурмовать здание не стала. Это стало небольшим, но важным утешением для потерпевшего поражение вождя фашизма. Он все еще держался посреди красного Милана! Однако вскоре последовал новый удар.
Муссолини подвергся аресту спустя несколько дней после этих драматических событий - и именно из-за гранат. Справедливо не ожидая от грядущих выборов особенных успехов, фашисты накапливали оружие, в том числе и взрывчатку. Социалисты не погнушались просигнализировать об этом «органам классового угнетения», то бишь в полицию. Но власти, посчитав, что нечего устраивать из «политического трупа» жертву на потеху левым, отпустили фашистского лидера без предъявления каких-либо обвинений.
Кому он теперь был опасен? Бомбы праздно лежали в редакции «Il Popolo d’Italia» и в немногочисленных партийных штаб-квартирах. Упадок настроений среди фашистов был всеобщим и Муссолини не стал исключением. Некоторое время он всерьез обдумывал возможность покинуть страну или отойти от политической деятельности, занявшись написанием романов. Но эта апатия вскоре закончилась, к нему вернулась прежняя самоуверенность – в конце концов, что такое эти парламентские выборы? Мнение одураченного большинства, которое ничего не стоит. Кулак сильнее любой речи. И Муссолини продолжил укреплять боевые порядки чернорубашечников.
Ардити?! Неужели все было зря? Никогда!
Между тем извлекать пользу из плохой ситуации умели не только левые. Победа на выборах стала для них пирровой: победившие социалистические течения немедленно перегрызлись между собой, отстаивая идеологическую чистоту партийных риз. Коммунисты и социалисты на местном уровне еще объединялись, особенно для того, чтобы избить или убить того или иного фашиста, но единство левых уже в 1920-м стало преданием прошлого. Италия не получила ни стабильного правительства, ни работоспособного парламента. А вот фашизм принялся постепенно набирать очки.
Потерпев неудачу на выборах, Муссолини принялся наверстывать свое на улицах. Перемежая почти неприкрыто «позаимствованные» у социалистов лозунги с националистическими, он повел открытую борьбу и с коммунистами, и с бывшими товарищами по «Итальянской социалистической партии». Вновь была разгромлена редакция «Avanti!», на этот раз в Риме. Социалистическая толпа вскоре почувствовала на себе удары фашистских дубинок – десятки готовых рисковать собой чернорубашечников оказались сильнее тысяч сторонников левых партий. Некоторым видным социалистам были посланы зримые предупреждения – завернутые в бумагу бомбы.
Но доставалось не только левым – в те месяцы фашисты противостояли и правительству, абсолютно недостаточно, по их мнению, защищающему интересы Италии. Многочисленные группы националистов спешили встать под знамена фашистского «союза борьбы», так решительно отстаивающего величие Италии. Вторя этим настроениям, Муссолини все чаще говорил о внешней политике, выступая теперь против прежних союзников по Мировой войне. Правительство короля, писал он, предало пролитую итальянцами кровь – Балканы захватили «славянские варвары» сербы, а германские колонии достались англичанам и французам. В тоже время, предостерегал Муссолини, Италии продолжает угрожать большевистская Россия и ее агенты, готовые по приказу Москвы устроить в Италии переворот.
Антиправительственная риторика не могла скрыть процесса «поправения» Муссолини – процесса, который он всегда отрицал, но который тем менее происходил в действительности. Между 1919 и 1922 годом фашистские лозунги постепенно менялись, отходя от левой фразеологии первых месяцев «движения». Речь, разумеется, идет о внутренней политике – во внешней Муссолини с самого начала выступал как защитник «национальных интересов» Италии, которые он понимал, как достижение гегемонии на Балканах, Средиземном море и в Северной Африке. Многочисленные группы националистов, и без того уже причислявшие фашистов к своим союзникам, все с большей симпатией смотрели на «патриота Муссолини». В тоже время консервативные круги, представители бизнеса, видели в новой политической силе еще одно средство противостояние левым. Начинался процесс «приручения Муссолини», опыт которого будет впоследствии крайне неудачно взят на вооружение германским капиталом, надеявшимся сделать из фюрера «немецкого дуче».
Постепенно, фашисты вырабатывали свою методику политической борьбы. Муссолини, в качестве главного редактора «Il Popolo d’Italia» выдвигал «лозунг дня», определяя в своих коротких, но предельно агрессивных статьях направление, в котором двигался «союз борьбы», а на местах молодые и готовые ко всеми вожаки окружали себя отрядами бойцов. Фашисты могли позволить себе не слишком волноваться по поводу размытости своей идеологической платформы – жизнь сама вводила «движение» в определенные рамки. Борясь с социалистами, коммунистами и анархистами кулаком и дубинкой, сторонники Муссолини неизбежно усваивали взгляды противоположные представлениям их противников. Не удивительно, что футурист Филиппо Маринетти, сан-сеполькрист и один из основателей «союза борьбы», человек, чьи взгляды были положены в основу первой программы фашистского движения, вскоре отошел на второй план, разочаровавшись в «колебаниях» Муссолини. Этот идеалист, с его наивными представлениями о «романтике войны», еще займет видное положение в фашистской Италии, но уже никогда не будет участвовать в политике.
Мечтатели уступали место практикам. Муссолини никогда не беспокоился о таких потерях в «движении», легко расставаясь с людьми и идеями. Под его руководством «союз борьбы» постепенно превращался в союз редакторов и уличных вожаков: очень многие фашистские иерархи поднимутся к вершинам власти из среды журналистов и командиров чернорубашечников. Муссолини явно отдавал свои симпатии первым, но и вторых никогда не обижал – это люди были его кадровым резервом.
Сам он в эти тяжелые для «движения» месяцы между зимой 1919 и серединой 1920 годов старался демонстрировать оптимизм убежденного в конечной победе человека. Его считают «политическим трупом» - наплевать! «Me ne frego» - «мне наплевать», фраза, взятая из патриотической песни, стала одним из лозунгов фашистов. Жить надо с риском, заявил тогда Муссолини и постарался показать всем, что это значит на практике, начав брать уроки летного мастерства. Пилотирование воздушных судов вскоре станет одним из излюбленных хобби Муссолини – даже в разгар Второй мировой войны он найдет время с гордостью точно подсчитать количество часов, проведенных им за штурвалами множества самолетов. Своих детей он тоже заставит стать летчиками – этой части избегут только дочери и самый младший мальчик в семействе Муссолини.
Другим тогдашним увлечением руководителя «союза борьбы» стали дуэли. Несмотря на то, что законами Италии запрещалось разрешать споры при помощи пистолетов и холодного оружия, между 1915-1921 гг. Муссолини участвовал по меньшей мере в полудюжине схваток с оскорбленными им или оскорбившими его политическими противниками. Дрались холодным оружием, но кровь лилась редко: только лишь во время самой первой дуэли, произошедшей в 1915 году между анархистом Мерлино (противником вступления Италии в Мировую войну) и Муссолини, последний получил небольшую царапину. Остальные дуэли носили демонстративный характер и случались в основном с журналистами, заканчиваясь, ко всеобщему удовольствию, примирением сторон после нескольких ударов. Исключением стало "сражение" с депутатом-социалистом: Муссолини в течении полутора часов рубился с ним в небольшой комнате окруженного секундантами и полицией дома. Сложно представить себе это, но в ходе столь продолжительного боя никто не пострадал, однако получивший несколько царапин социалист настолько выдохся, что чуть было не умер от сердечного приступа.
…
Покуда инфляция съедала последние остатки общественного благоразумия, а престиж стремительно сменявших друг друга либеральных премьеров опускался до нижайшей отметки, левые перешли в новое наступление. Долгое время они пробавлялись лишь тем, что дрались со своими политическими противниками и полицией на улицах, но летом 1920 г. социальный конфликт вышел на новый уровень.
По призыву левых профсоюзов забастовки охватили значительную часть Северной и Центральной Италии. К остановившим свою работу сельскохозяйственным рабочим присоединялись новые и новые «собратья по классу» из крупных городов. Была организована итальянская «красная гвардия», избивающая штрейкбрехеров и убивающая фашистов. «Красногвардейцы» захватывали фабрики, изгоняя прежнюю администрацию. Такую же политику они проводили и в деревнях, заставляя крестьян поголовно записываться в социалистические общины. Красные атаковали мэрии и городские собрания, провозглашая создание местных советов.
«Приличные горожане» и крепко стоящие на ногах земельные собственники взывали к правительству, но оно бездействовало. Просьбы «капитанов промышленности» также ждал отказ. Почему? Власти боялись отдать приказ, который поспособствовал бы, как считалось, началу гражданской войны, а победа в ней вовсе не была гарантирована. И армия, и полиция оставались в своих казармах.
Профсоюзы победили, победили левые. Больше месяца они удерживали захваченные заводы, до тех пор, пока «представители буржуазии» не согласились с подавляющим большинством их требований. Заработная плата была повышена, но бюджеты «красных районов» ушли в минус, расходуя средства по указаниям невежественных в финансах «товарищей». Лира окончательно рухнула, левые же провозгласили, что рабочий контроль над производством будет следующим их шагом. Представители власти и армии опасались лишний раз появиться на улице в форме. Мало кто смел предположить, что именно в эти недели триумфа итальянских красных были посеяны зерна, взрастившие их гибель.
Они думают, что моя песенка спета...
Они ошибаются!