watermelon83 | Об уверенности

Вопреки довольно распространённому представлению, в 1870 году Франция отправлялась на войну в Германию, счастливо ожидая убедительной победы. Такая оценка, чрезвычайно распространённая как в гражданских, так и в военных кругах, основывалась на ряде реальных и ложных предпосылок. К первым можно отнести военную историю Второй империи, будто бы возродившую дух «великого Наполеона» в эпоху железных дорог и паровых броненосцев. «Где противник? Покажите нам его, а там разберёмся!» — с таким девизом армия начинала всякую кампанию.

Всякий раз ничего не было готово, но способность французов к импровизациям позволяла быстро исправить положение. Вызывавшее у британцев зависть оснащение наполеоновских войск в Крыму стало результатом почти что хаотических усилий, а непродолжительный поход в Италии обернулся логистическим кошмаром: войска прибывали на театр военных действий совершенно перемешавшимися. Не лучшим образом были организованы и экспедиции в Китай, однако же французы выходили победителями.

Мексика стала первым предупреждением о том, что удача не всегда будет сопутствовать смелым. Ещё большее впечатление произвела Семинедельная война, закончившаяся триумфальным успехом прусского оружия. Но французы не столько занервничали, сколько возмутились: «кабинетный стратег» Мольтке явно откусил больше, чем мог проглотить. Обнаглевшую Пруссию надо было проучить, заодно расколотив только что провозглашённый Северогерманский союз.

Наполеон III и его генералы не затруднились отыскать секрет быстрых побед Пруссии: винтовка Дрейзе и всеобщая воинская повинность.

Могла ли Франция добиться того же? Это не вызывало ни малейших сомнений. Военная реформа маршала Ньеля позволила вооружить новейшими винтовками Шасспо, во всём превосходящими разработанное ещё в сороковые прусское стрелковое оружие, миллион человек. Миллион — численность, которой императору и его маршалу удалось добиться за счёт создания французского аналога ландвера — мобилей.

К тому же у Франции имелось кое-что ещё: флот, техническое состояние которого отчасти превосходило Королевский, а также секретное оружие — митральезы. Располагая тремястами тысячами профессиональных, опытных солдат и ещё семьюстами тысячами подготовленных призывников, возглавлять которых должны были прошедшие Алжир, Крым, Ломбардию, бравшие Пекин полководцы, император Наполеон III и его министры полагали предстоящее (и неизбежное для них) столкновение с Пруссией грандиозной, но заведомо очевидной военной игрой. Это была вторая предпосылка для оптимизма.

Третья заключалась в том, что Франция, по всей видимости, не осталась бы одинокой. Австрийцы в лице победителя Италии в войне 1866 года эрцгерцога Альбрехта обсуждали с французами стратегию будущей войны. В Вене недвусмысленно обещали выступить сразу после того, как наполеоновские войска вступят в Южную Германию — сперва дипломатически, как «посредники», а затем и силами всей армии. Колебалась Италия, надеявшаяся получить из рук Наполеона вожделенный Рим, а вот Дания прямо пообещала всемерную поддержку, ожидая лишь прибытия французского флота.

Были, конечно, и те, кто предупреждал о возможностях прусского Генерального штаба, его способности управлять армиями, организовывать мобилизацию. Но подавляющее большинство французов совершенно не впечатлил немецкий военный дуализм, позволявший командующему армией опираться на своего начальника штаба, находившегося также (и прежде всего) в подчинении у фон Мольтке, который и определял общую стратегию. Это казалось несовместимым с ролью полководца в войне, так что у французов, как впрочем и везде, начальник штаба оставался «просто писарем», на манер Бертье у первого Бонапарта.

Худшие из пессимистов опасались политической благонадёжности призывников и перепадов общественного мнения в том случае, если армии, разворачивающейся на восточной границе, придётся обороняться в первые недели войны. Тем будет лучше, возражали им оптимисты, пусть враг попробует отбросить четыреста тысяч умелых солдат, засевших на холмах со своими превосходными винтовками: легче будет наступать потом на Берлин.