Что мы знаем о невезении?

[watermelon83]

Генерал Эммануэль Феликс де Вимпфен был боевым офицером, прошедшим школу малой войны в Алжире и сделавшим имя в Крымской кампании. Звание генерала он заработал за Мадженте, где его солдаты успешно отбивали атаки превосходящих сил австрийцев. С фотографий на нас глядит суровый вояка с типичными для Второй империи усами и бородкой. Если в те годы кто-то и вспоминал о немецких корнях дворянского рода де Вимпфенов, то не слишком громко: генерал смотрелся в «плебейском» офицерском корпусе Франции вполне своим.

(Для армии Наполеона III вообще было характерно большое количество высших командиров, дослужившихся буквально из солдат: коронованный племянник стремился следовать заветам своего дяди. Речь шла не только о генералах: в 1870 году немцы с удивлением отмечали крайне низкий культурный уровень среднего французского офицера — вчерашнего унтера. Французам, в свою очередь, претензии на «мольткианство» офицерского корпуса казались смешными — капитан или даже полковник не должны были «рассуждать», а только вести солдат за собой.)

Война 1870 года застала Вимпфена в Алжире, где он занимался подавлением очередного арабского мятежа. Как и подавляющее большинство французов того времени, генерал был абсолютно уверен в победе и забрасывал военное министерство просьбами о переводе в действующую армию. Делая это, Вимпфен фактически ломился в открытую дверь — в Париже и так собирались использовать командира, привыкшего разрешать все тактические задачи стремительной атакой. Другое дело — когда?

На первом этапе войны, когда французы рассчитывали мобилизовать все свои силы, прикрывая развёртывание силами собранных на границе трёхсот тысяч кадровых солдат, предполагалось действовать преимущественно оборонительно, позволяя пуалю реализовывать все преимущества своих шасспо. Политические соображения, требовавшие от императора побед, вступили в противоречие со стратегией, следствием чего стало смехотворное сражение при Саарбрюккене. (https://t.me/arbuzarium/3540) Однако главные неприятности того августа ещё только начинались.

Французский расчёт в известном смысле оправдался: немцы действительно спешили атаковать, упорно карабкаясь на эльзасские холмы и горы, но, как это всегда и бывает, одно только техническое превосходство не могло принести успеха. Винтовки Шасспо превосходили прусские примерно в том же соотношении, что наблюдалось во время Крымской кампании, но у немцев было чем побить этот козырь: их артиллерия, в материальной части не имевшая преимущества над французской, господствовала на поле боя.

Разумеется, дело было не только в этом: прусский Генеральный штаб умел сжать пальцы корпусов в армейские кулаки, генералы агрессивно шли на звуки боя, не дожидаясь письменного приказа, а кавалерия, в отличие от французской, могла не только атаковать, но и добиваться успеха. Полагаясь на преимущества обороны, наполеоновские полководцы всякий раз терпели поражения, что в конечном счёте и привело к окружению в Меце 180 000 солдат маршала Базена.

Тогда-то в Париже и «вспомнили» о генерале Вимпфене. Спешно собранная из разбитых на границе и свежесформированных войск армия маршала Мак-Магона должна была отправиться в самоубийственное контрнаступление, конечной целью которого было «как-нибудь» освободить Базена из окружения. Это было чисто политическое решение, навязанное де-факто самоустранившемуся Наполеону III императрицей и пытавшимся спасти режим главой правительства. Маршал отнёсся к задаче с фатализмом простоватого служаки, его солдаты верили в победу, а советоваться с генералами было не принято.

В этот момент в столице появился Вимпфен, 28 августа получивший только что разгромленный наголову корпус из армии Мак-Магона. Куда важнее было то, что генерала назначали преемником маршала на случай, если тот выйдет из строя. Неофициально же, «моторный» Вимпфен должен был, видимо, придать энергии усилиям Мак-Магона. Не знавший ещё этой новой войны, слышавший лишь жалобы на апатию императора и безволие его маршалов, Вимпфен выехал в Седан, наблюдая дорогой беспорядочные скопления французских войск.

...

К тому моменту, когда Вимпфен увидел Мак-Магона, маршал уже потерял всякую надежду на успех. Понукаемый категорическими распоряжениями из Парижа, он то выступал в сторону Меца, то начинал отходить. Снабжение развалилось, дисциплина падала — не улучшило положения и прибытие Наполеона III, выступавшего в странной роли «высочайшего наблюдателя». Расположив армию вокруг Седана, Мак-Магон надеялся выгадать хоть немного времени, приведя войска в порядок и определившись с дальнейшими планами.

Мольтке не оставил ему такой возможности. Не поверив сперва французским газетам, торжественно возвестившим о начале победоносного марша на Мец, начальник прусского Генерального штаба не упустил своего шанса. Армия Мак-Магона была уже в ловушке, хотя большинство солдат и офицеров маршала ещё не знали об этом. Их командующий тоже верил в лучшее, в худшем случае рассчитывая с боями отступить к столице, поэтому в утро перед битвой при Седане войскам было приказано отдыхать.

Один из корпусных командиров маршала подытожил ситуацию: «Мы сидим в ночном горшке и скоро окажемся в дерьме». Мольтке, радостно потиравший руки, говорил о мышеловке. А что же Вимпфен? Он прибыл в Седан поздним вечером 30 августа и по очевидным причинам не успел сыграть сколько-нибудь значимой роли накануне сражения, которого французская армия не ждала и к которому не готовилась. Генерал едва ли успел привести в порядок собственных солдат, когда раздался огонь немецкой артиллерии. Было четыре часа утра 1 сентября.

Мак-Магон выехал на позиции, наблюдая за атакой баварцев, упорно пробивавшихся через деревню Базейль. В этот момент французскому командующему несказанно повезло — маршал был ранен в ногу осколком снаряда и вернулся в Седан уже в качестве раненого. Не зная о приказе, выданном в Париже Вимпфену, он вручил армию Огюсту-Александру Дюкро — тому самому генералу, что сравнил седанские позиции с горшком. Дюкро принимал участие в войне с первого дня и понимал, что счёт идёт на часы: ещё немного — и немцы развернут все свои батареи, сделав отход невозможным.

Дюкро приказал прорываться в сторону Парижа. Его не поддержали: зачем? Войска держались, атаки противника не казались особенно сильными, большая часть армии ещё даже не вступила в бой. Отступление в ходе уже начавшегося сражения вполне могло обернуться катастрофой и пленением десятков тысяч солдат. Не вернее ли было сперва отразить немцев, а уже потом отойти? Не зная толком расположения собственных войск — наполеоновская болезнь французской армии, где только полководец мог владеть общей картиной, — Дюкро сперва засомневался, но чуть позже подтвердил свой приказ.

И тут на авансцену истории вышел Вимпфен, горевший от негодования. Отход? Никогда! Войска будут наступать навстречу Базену, прокладывая себе дорогу штыками (снаряды всё равно были на исходе). Надо полагать, что в этот момент генерал ощущал себя человеком, открывавшим окно в зачумлённой комнате. Дюкро пытался переубедить Вимпфена, но тот был неумолим: хватит трусливых отступлений, одна победа вернёт дух всей Франции. Солдаты остались на прежних позициях, а новый командующий отправился к войскам.

За этим последовал разгром. Уже к обеду французы начали сдаваться в плен целыми батальонами, а лихая атака наполеоновских кавалеристов, вызвавшая восхищение короля Вильгельма I, только подчеркнула отчаянное положение войск генерала Вимпфена. Немцы не стреляли в спины уцелевших всадников, но их артиллерия расстреливала Седан. Наполеон III, с самого начала боя искавший для себя смерти, не выдержал вида раненых и умирающих солдат, приказав отправить к врагу парламентёров.

Но кто должен был возглавить переговоры о прекращении огня? Император не командовал, Мак-Магон был ранен, его начальник штаба указал на Дюкро, а тот — на Вимпфена. Вимпфен запротестовал. Армия ещё могла сражаться! Генерал лично возглавил контратаку, но большая часть его солдат просто разбежалась. Потрясённый, теперь Вимпфен был готов признать случившееся — и над Седаном поднялся белый флаг.

...

Сражение при Седане закончилось — или только приостановилось? Опустошенный Наполеон III сдался лично королю Вильгельму. Решение, продиктованное болезнью, отчаянием и, вероятно, опасением подвергнуться унижению в случае солдатского бунта. Император сдался, но что было делать его солдатам? И кто возглавит французскую делегацию на переговорах… о капитуляции? Неслыханной еще в истории капитуляции того, что осталось от гордой Шалонской армии Мак-Магона.

Генерал Вимпфен отказывался и от первого, и от второго. Почему должен ехать именно он? Разве это его приказы загнали французских солдат в ловушку? Не питавший к нему добрых чувств Дюкро, так недолго побывший преемником маршала, ядовито заметил, что негоже отказываться от ответственности теперь, когда перспектива славы сменилась позором. Вимпфену пришлось уступить — поздним вечером 1 сентября возглавляемая им французская делегация встретилась с немцами в Доншери, в пяти километрах от Седана.

Германию представляли Отто фон Бисмарк и Гельмут фон Мольтке — тандем, способный выиграть любое противостояние, тем более в таких условиях. Вимпфен, несомненно переживая личную трагедию, отчаянно пытался ухватиться за соломинку «почетной капитуляции». Армию можно отпустить под честное слово, переправив ее в Алжир. Генерал апеллировал к солдатскому чувству своего противника: всего два дня назад прибыв в войска, он не мог, не хотел подписывать такого документа! Мольтке выразил сочувствие, но от возможности взять в плен целую армию не отказался.

Тогда Вимпфен обратил свои усилия на Бисмарка. Нельзя унижать нацию позором Седана: это сделает войну, начатую императором, по-настоящему народной. Немцы должны проявить великодушие. Бисмарку, относившемуся ко всем народам с одинаковой подозрительностью (ни в коей мере не являясь романтическим националистом, канцлер полагал нации кем-то вроде диких зверей), такая аргументация могла показаться только смешной. Он был готов еще поверить отдельной личности — тому же императору, который явно не начал бы новой войны, — но только не французскому народу.

Отчаиваясь, Вимпфен пригрозил возобновить сражение, вызвав у Мольтке сардоническую улыбку: начальник прусского Генерального штаба был не против. Пообещав открыть огонь с четырех часов утра, прусский генерал явно провоцировал французов закончить переговоры, но тут в дело вмешался Бисмарк, предложивший компромиссное решение продлить перемирие до девяти утра, чтобы наполеоновские командиры еще раз могли обсудить свое положение. С этим сомнительным достижением Вимпфен с коллегами и вернулись в Седан.

Сопротивляться было нельзя: только в первый день сражения армия потеряла треть своей численности — почти сорок тысяч солдат (больше половины — пленными). Дисциплина практически развалилась, командиры уже не управляли своими войсками. Об этом Вимпфену докладывали все без исключения генералы, не оставляя ему иного выбора, кроме подписания капитуляции. 2 сентября восемьдесят семь тысяч французских солдат вышли из Седана, направляясь в импровизированный лагерь военнопленных, спешно организованный немцами неподалеку от города. Для Второй империи все было кончено.

А для Вимпфена?

Немцы предложили французским офицерам выбор: отправиться в Германию в качестве военнопленных или же вернуться во Францию, дав обязательство не браться за оружие. Вимпфен остался в плену, а вот его противник Дюкро дал слово, вернулся в Париж… и продолжил воевать с немцами. Впоследствии Бисмарк попытался придать этой истории широкую огласку, но французы легко простили такой «пустяк» своему герою. Дюкро остался в армии и после войны, Мак-Магон стал президентом республики, зато Вимпфену припомнили все: и его браваду 1 сентября, и то, что он немец — «Вимпффен».

С позором уволенный в отставку, он тщетно пытался обелить свое имя, утверждая, что запоздалый отход французской армии утром 1 сентября закончился бы не меньшей, а то и еще более кровопролитной катастрофой. Его никто не слушал, и всеми забытый генерал умер в Париже четырнадцатью годами спустя после седанской капитуляции.