watermelon83 | Анекдот

Хороший анекдот может многое поведать о человеке, даже если речь идет о великом ученом - таком, например, как Александр фон Гумбольдт. Особенно, если анекдот этот рассказывает Отто фон Бисмарк.

Гумбольдт, как известно, пользовался расположением сразу двух прусских монархов: Фридриха Вильгельма III и его сына Фридриха Вильгельма IV. Последний, будучи монархом способным, но крайне нерешительным, имел своеобразный нюх на людей будущего. Король покровительствовал малоизвестному депутату Бисмарку, выбрал немолодого Гельмута фон Мольтке в адъютанты своему племяннику-кронпринцу и - вот, приглашал к столу нашего ученого.

(Беда была в том, что этот король совершенно не умел пользоваться их талантами, но это уже другая история.)

Со свойственным ему сочетанием добродушной язвительности, в 1870 году Бисмарк вспоминал, как вел себя Гумбольдт при дворе. Рассказ относится к середине пятидесятых годов, когда ученому было уже крепко за восемьдесят и он, конечно, не мог считаться душой общества. Характерно, однако, что король и придворные стоически выдерживали старика, не отличавшегося, кстати сказать, застенчивостью:

У нашего блаженной памяти государя я бывал единственной жертвой искупления, когда Гумбольдт вечером занимал общество по-своему. Он обыкновенно читал вслух, иногда в продолжение целых часов, биографию какого-нибудь французского ученого или архитектора, которая никому не была интересна, кроме него самого. При этом он стоял, бывало, и держал книгу у самой лампы. По временам он выпускал ее из рук для того, чтобы сделать по поводу прочитанного ученое замечание.

Никто не слушал его, но слово все-таки оставалось за ним. Королева вышивала что-то по канве и, конечно, ничего не слышала из его лекции. Король рассматривал картины, гравюры и политипажи – и с шумом перекидывал листы, очевидно, с тайным намерением ничего не слышать. Молодые люди по сторонам и на заднем плане беседовали между собою, нисколько не стесняясь, шептались и, таким образом, заглушали просто его чтение. Но это последнее журчало, не прерываясь, подобно ручью. Герлах, который обыкновенно присутствовал при этом, сидя на своем маленьком круглом стуле, через края которого опускались его толстые ягодицы, спал и храпел, так что король однажды разбудил его и сказал ему: «Герлах, не храпите же!»

Я был его единственным терпеливым слушателем, то есть я молчал, делал вид, будто я слушаю его чтение, и при этом занят был своими собственными мыслями, пока наконец не подавали холодного ужина и белого вина.

Старику бывало очень досадно, если ему нельзя было говорить. Мне помнится, однажды был кто-то, завладевший разговором и именно совершенно естественным образом, так как он умел хорошо рассказывать вещи, которые всех интересовали. Гумбольдт был вне себя. Ворчливо клал он на свою тарелку целую кучу – вот какую – паштета из гусиной печенки, жирного угря, омаровый хвост и других неудобоваримых веществ – целую гору! – удивительно, что только мог съедать этот старик! Когда же он наедался вдоволь, то опять делал попытку овладеть разговором.

«На вершине Попокатепетля, – начинал он. Но это ничего не помогало, рассказчик не давал себя отвлечь от своей темы. – На вершине Попокатепетля… – опять ему не удалось пробиться, рассказчик спокойно продолжал говорить. – На вершине Попокатепетля, три тысячи метров над уровнем моря», – говорил он громким, возбужденным голосом, однако и это ни к чему не привело; рассказчик продолжал говорить по-прежнему, и общество слушало только его. Это было неслыханно – дерзость! С яростью опускался Гумбольдт на свое сиденье и погружался в размышление о неблагодарности человечества даже и при дворе.

Впрочем, в другой раз Бисмарк признал, что в разговоре тет-а-тет старик умел рассказывать прекрасные анекдоты из парижской жизни и эпохи Фридриха Вильгельма III. Пожалуй, будет правильным закончить эту историю крайне злободневной цитатой Гумбольдта: «Столетия — минуты в великом процессе развития человечества. Но восходящая кривая имеет свои понижения, и очень неприятно попасть в момент такого понижения».

Вот уж действительно.