watermelon83 (![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png)
watermelon83) wrote2025-07-04 10:19 am
watermelon83) wrote2025-07-04 10:19 am
Entry tags:
О бедном курфюрсте замолвите слово…
- внезапно, спустя долгих девять лет, в блоге мини-цикл по тегу "Простая история".
Товарищи, я тут у себя в тг-канале завел пару сериальчиков, а сюда, в ЖиЖу, буду выкладывать уже полное собрание. Хорошо? Ну и славно тогда, приступаем к.
...
Говорят, что жизнь любит помещать нас в трудные обстоятельства, но куда чаще этим занимаются другие люди. Последствия этого процесса мы называем историей или уголовным делом. Теперь, уже зная это, умственным усилием вообразите себя на месте бранденбургского курфюрста Фридриха Вильгельма. Середина XVII века, недавно вам исполнилось тридцать пять лет, пятнадцать из которых вы правите Бранденбургом.
То есть как — правите? Выживаете, лавируя между участниками Тридцатилетней войны. С одной стороны на вас давят воинственные шведы, закрепившиеся в Померании, с другой — габсбургский император, из Вены предлагающий вам быть честным германцем и не якшаться с врагами империи. Вы бы и рады, однако нет ни войска, ни денег, зато есть субсидируемые Францией шведы, чувствующие себя в вашем курфюршестве вполне вольготно.
Но вот Тридцатилетняя война наконец-то заканчивается, жестокие скандинавы уходят, и вы получаете возможность немного передохнуть. Покровительствуете ремёслам, приглашаете в Берлин голландских подданных вашей немецкой жены, намечаете прогрессивный налог и наводите порядок в провинциях. Ещё вы заводите очень маленькое, а всё же крепко организованное войско.
(Дураки-потомки будут писать потом про рождение прусского милитаризма и муштру, но вы-то знаете, что крестьянский пот на плацу куда лучше бесчинств наёмной солдатни, ставшей бичом Тридцатилетней войны.)
С 1648 года проходит семь относительно мирных лет: французы и англичане воюют с испанцами, поляки никак не могут подавить восстание на Украине, затем с ними в войну вступают московиты, но всё это вас прямо не касается. Напротив, так даже спокойнее, ведь вы не только курфюрст Бранденбурга, но ещё и герцог Пруссии.
А герцогство Пруссия — вассал Речи Посполитой. И польский король Ян Казимир явственно намеревается превратить свой формальный сюзеренитет в нечто осязаемое. Говоря проще — отхватить у Бранденбурга его прусские владения. Неприятно, однако теперь полякам (и литовцам) будет явно не до этого — отвлекают украинские казаки, крымские татары и московские стрельцы.
Казалось бы, история отмерила вам ещё как минимум семь тучно-мирных лет, но тут приходит известие: шведская королева Кристина отреклась в пользу двоюродного братца — воинственного на всю голову Карла Густава Пфальц-Цвейбрюккена. И едва надев корону, этот X (Десятый) Карл развязывает Северную войну.
Почему? Потому что раздувшаяся за счёт счастливого участия в Тридцатилетней войне шведская армия устала стоять без денег, а без французских субсидий содержать её было невозможно. Да и зачем же армии стоять без дела, когда можно захватить Речь Посполитую или хотя бы её балтийское побережье, а там видно будет.
И вот вы — Фридрих, вы — Вильгельм, а в общем — Гогенцоллерн слабого здоровья. Страна у вас маленькая, казна тоже, союзников нет, а по вашим землям в Польшу маршируют шведские войска. Они идут, а из Варшавы летят гонцы, требующие от прусского герцога (бранденбургского курфюрста) прийти на помощь своему польскому сюзерену.
Французы высказывают озабоченность, но не вмешиваются, Нидерланды заняты морской торговлей и выращиванием тюльпанов, а в Англии вообще сидит протектор Кромвель, которому Ямайка всяко важнее бранденбургского нейтралитета. Молодой Габсбург Леопольд советует вам жить мирно, но способов к тому не указывает.
Меж тем в дверях уже стоит шведский офицер, вручающий вам цидулку от Карла Густава: так, мол, и так, а солдатиков моих по дороге на Варшаву надо кормить, так ты уж не подведи, оплати где нужно. А то тебя съем и Пруссию твою заберу. Шутка! Или не шутка, хе-хе. Ладно-ладно, шутка, но деньги ты всё равно найди.
Что делать?!
...
Что делать? Что делать?!
Подобно внезапной и потому яростно-беспощадной сшибке двух конных отрядов, в голове Фридриха Вильгельма сталкивались, расходились и снова сходились мысли. Каково его место, роль и будущее в начавшейся Северной войне? Курфюрст ли он дрожащий, или право на Пруссию имеет? Опасность придавала остроты внутреннему диалогу бранденбургского Гогенцоллерна с самим собой.
— Магнаты за защиту Польши от шведов предлагают королевскую корону. Соглашайся!
— Зато у Карла Густава — тридцать тысяч полевого войска, да союз с Францией. Силища!
— Силища-то силища, но у Яна Казимира зарука в Вене. Габсбурги зря сидеть не станут.
— Император далеко, а шведы близко. Захватят Берлин — и Пруссию твою отнимут.
Выбор, в общем-то, был невелик.
Можно было согласиться на польский трон и под напором шведских войск бежать куда-нибудь в Силезию, в австрийские владения. Но там уже сидел польский король Ян Казимир, которого выгнали из собственной столицы и страны. И что бы тогда делали два короля в одном Бреслау? Ничего.
Ещё можно было короны не принимать, а заключить союз с тем же Яном Казимиром, выторговав себе чего-нибудь важного. Вот хотя бы освобождение Пруссии из-под польского сюзеренитета: невместно же было бранденбургскому курфюрсту, человеку вхожему в лучшие дома Европы, в качестве прусского герцога состоять с Речью Посполитой в вассальных отношениях.
Но это так — формальность. Главное здесь то, что хищный шведский сосед, о котором до Тридцатилетней войны знали только, что он неотёсанная деревенщина, получил бы окорот, а то и вовсе убрался из Померании, каковую, вместе со Штеттином, курфюрсту очень хотелось бы присоединить к. Таким образом, союз с Польшей имел все преимущества одновременного умерщвления двух зайцев, однако…
…закавыка была в том, что польскую гусарию по оврагам волки доедали, тогда как курфюрст мог выставить в поле восемь, ну десять тысяч солдат. Не окуренных ещё порохом, не видевших Фридриха Вильгельма в полководцах. Тогда как у Карла Густава все солдаты были в сапожищах, усищах, при пушках, кавалерии, и сам он — Цвейбрюккен — страшный вояка, которому сражение слаще любой бабы.
Стратегическая закавыка, раздумывать над которой времени уже не оставалось. Летом 1655 года курфюрст оплатил марш шведских колонн через свои владения и выдал Карлу X несколько полков заложников из числа своей пехоты. Яну Казимиру он отписался в том смысле, что и рад бы помочь, да никак нельзя — страшно! И курфюрста можно было понять: это сейчас шведы весёлые бородачи, а тогда они воевали без обозов.
(А знаете, как воюет армия без обозов? Лучше вам с такой армией не сталкиваться, особенно если вы польский крестьянин.)
Фридрих Вильгельм выжидал — потому что ничего лучшего ему не оставалось. Но выжидание зачастую оборачивается куда большими преимуществами, нежели активная, созидательная деятельность. Говоря откровенно, как писатель-почвенник с читателями, чаще всего именно подвижных да энергичных первыми в яму и сносят. Вот и наш Карл Густав — Польшу завоевал, а удержать не мог, потому как армия без обозов любви к себе не вызывает.
В декабре 1655 года начались восстания по всей стране, а из Силезии вернулся Ян Казимир — и не один, но с войском, набранным на австрийский кошт. Карл Густав в это время довоевывал польское побережье и был страшно занят. В считанный месяц польский король вернул себе страну, скушав малочисленные гарнизоны шведов. Казалось бы — пора. Ан нет.
Уяснив обстановку, крепко закрепившийся на Балтике Цвейбрюккен решил повторить прошлогодний блиц, но уже в компании курфюрста. Эй ты, как там тебя? — обратился он к Фридриху Вильгельму, которого совершенно не уважал (за счастливую семейную жизнь, меланхоличный вид и терпимое отношение к цветам). А ну, давай сюда своих солдат, вместе на Варшаву пойдём.
Курфюрст посмотрел на шведскую армию в Пруссии, вздохнул и...
...
Фридрих Вильгельм снова оказался между двух стульев. На одном были пики польских гусар Яна Казимира, который обложил шведский гарнизон в Варшаве и уже мнил себя победителем.
— А почему бы нам себя оным не считать, писака? — риторически спрашивал Ян, он же Казимир, он же Ваза и, по его мнению, куда более законный король Швеции, нежели какой-то там Карл, тем более Густав.
— Смотри, — продолжал польско-литовско-и-возможно-шведский круль, — смотри, какая картина получается. За меня Габсбурги — считай, это раз. С Москвой они меня помирили, войну перемирием кончили — это два. Мало? Так они ещё московитов на Карла Густава натравили. Вот и думай, курва, за кем победа будет. Крымский хан татар прислал, Вена деньги даёт, а у них — что?
А у них был другой стул. Из него торчали неумеренные амбиции Карла Густава, войска которого всё ещё удерживали балтийское побережье Речи Посполитой. Король требовал от бранденбургского курфюрста полков, потому как самостоятельно снять осаду с Варшавы уже не надеялся, но Берлин взять ещё мог, да и солдаты его квартировали в Пруссии.
— Опять двадцать пять — не жизнь, а день сурка какой-то, — в сердцах воскликнул Фридрих Вильгельм, в очередной раз поставленный перед выбором, которого не было. Приличия ради он попытался связаться с Яном на предмет нового союза, но Казимир отвечал гордо, не желая ни поступаться прусским сюзеренитетом, ни поддержать войском.
— Ну и ладно, — сказал курфюрст, собрал всю армию и лично выступил в поход. Он ехал позади Карла Густава, выслушивая грубоватые штучки всегда довольного на войне короля. Добравшись летом 1656 года до Варшавы, союзники узнали, что шведский гарнизон уже сдался, а в предместьях города стоит сорокатысячная с хером армия Яна Казимира. Это было много, потому что у Фридриха Вильгельма и Карла Густава на двоих считалось меньше двадцати тысяч.
Польский король уверенно предрекал себе победу.
— Посланник моего возлюбленного брата Людовика, видишь ли ты солнце?
— Ваше величество, на дворе ночь.
— Я закатил.
Ещё Ян Казимир обещал, что загонит курфюрста туда, где тот луны больше не увидит. Насчёт же Карла Густава король столь определённо не высказывался, а потому швед первым начал трёхдневную битву под Варшавой. Представьте себе — палят: бах-бах и мимо! — польские пушки, ряды мушкетёров осыпает стрелами татарская конница, а какой-то неуклюжий пикинёр вступил в собачье дерьмо и сильно расстроился.
В общем, в первый день казимировы бойцы все позиции удержали, а на второй за дело взялся Фридрих Вильгельм, неожиданно открывший в себе таланты полководца. Оглядев поле боя, курфюрст увидел пригодный для артиллерии холм, каковой было бы неплохо взять. К немалому удивлению Карла Густава, бранденбургская пехота провела атаку с последовательностью музыкальной шкатулки, после чего наступил вечер.
Утром третьего дня Фридрих Вильгельм расстрелял польские позиции из пушек, а потом скомандовал общее наступление драгунам и мушкетёрам. Началась тогда ретирада с конфузией, потерей знамён, пятидесяти пушек, шляхетской чести и обосранных порток. Впереди побитой армии через Варшаву убегал сам Ян Казимир, страшно ругаясь на французском — языке дипломатии, любви и кухни.
Карл Густав поглядел на курфюрста с уважением и молча передал ему бумаги на Пруссию, отписав ещё ряд западных польских провинций. Фридрих Вильгельм от королевской щедрости не уклонился — всё взял и гарнизоны свои оставил, однако же преследовать Яна Казимира не стал, помахав шведской армии на прощание шляпой.
Вернувшись домой, курфюрст засел за важное письмо в Вену:
— Дорогой кайзер, любезный Фердинанд! Уж на что шведский король — сволочь, слов нет. Солдафон он, гнида. Паскуда, одно слово — Цвейбрюккен. Не желаю я более в делах его гнусных участвовать, а хочу с Габсбургами дружить, за сыночка твоего на императорских выборах голосовать. Так ты напиши Яну, отпиши Казимиру, чтоб он своих прав на Пруссию взад не требовал, но послов засылал — супротив Швеции договор заключать.
Закончив с письмом, Фридрих Вильгельм развернул карту Померании и влюблёнными глазами посмотрел на Штеттин.
...
Покуда Фридрих Вильгельм в очередной раз пытался заключить союз с польской короной, её неудачливый носитель снова преисполнился самоуверенности. Такой уж он был человек, этот Ян Казимир — верил в свою счастливую звезду, потому как ничем другим его выживаемость объяснить было нельзя. Разве что только слабостью Швеции, австрийским покровительством и отвлечением Франции на войну с Испанией, а больше — ничем.
Вот и теперь, осенью 1656 года, Ян Казимир счастливо пережил второй прилив шведского Потопа. Карл Густав опять захватил Варшаву, но гоняться за польским войском уже не мог, потому как остался без курфюрстовых войск, с пустой казной и туманными стратегическими перспективами. В отличие от прошлого года, наученные опытом магнаты Речи Посполитой уже не предлагали Цвейбрюккену короны.
— Этой курве веры нет, — говорили они, — шведы только жрут, жгут и срут!
Надо признать — что автору этих строк особенно тяжело — но в данном случае поляки (и литовцы) были абсолютно правы. Карл Густав всё менее походил на короля-полководца, который даёт битвы ради осмысленной политической цели, а напоминал скорее главаря банды ландскнехтов. Чего он, собственно, хотел от Северной войны, поляков, людей? Этого уже никто не понимал.
— Я вам, собаки, объясню, — прорычал Северный лев, вынужденный снова оставить Варшаву и отступить к Балтике. Цели у меня нет, ага. Произнеся эти исторические слова, только что придуманные мною, шведский король заключил альянс с трансильванским князем и украинским гетманом. За князем маячила Высокая Порта, а за гетманом стояла Москва, но всё это была одна только номинальность, потому как и Ракоци, и Хмельницкий вели свою игру.
А какая тут могла быть игра? Поделить Речь Посполитую, укрепить свои позиции, пограбить ещё. Такая была игра, и если кто-то думает, что сегодня многое изменилось не по форме, а по сути, то он не умнее Яна Казимира. Кстати говоря, что поделывает наш круль, в то время как Карл Густав собирается в третий поход на Варшаву? Пытается взять Пруссию. Ну не болван ли?
Фридрих Вильгельм вторжение литовских войск отбил, однако бранденбургско-польский союз опять оказался под вопросом.
Затем события развивались стремительно: шведы пошли с севера, казаки с востока, а трансильванцы с юга, летом 1657 года объединившись у Варшавы. На сей раз Карл Густав город удерживать не собирался, а потому сказал своим солдатам: «Ребята, грабь». Шведам два раза повторять было не надо, и польскую столицу изрядно обнесли.
И вот, казалось бы, Польша опять в этой, в самой, в глубокой — ан нет. Ещё шведские пикинёры ругались с мушкетёрами за добычу, а Карл Густав уже читал, что Дания объявила ему войну (ибо чего же её не объявить, когда эта северная деревенщина так завязла?). Прознав про датчан, король прихватил войска, сказал ошеломлённым союзникам: «Ну, дальше вы как-то сами», — и бросился к родине Гамлета.
А союзники? Им пришлось очень туго, потому что спустя несколько недель после Дании в войну вступила Австрия, и это уже не хухры, не мухры, а двадцать тысяч отборных солдат, которые всё разнесут, которые пройдут всю Швецию за один час, которые взорвут все фрегаты, всех памфлетистов, послов. Новый глава габсбургского дома Леопольд писал шведскому королю:
— Карл, ты Густав, ты остановись, блядь, ты кончай, ты патронташи спрячь подальше и забудь про своего Адольфа.
Трансильванский князь еле унёс из-под Варшавы ноги (только они у него и остались), казаки вернулись домой резаться друг с другом, а австро-польские союзники подошли к Бранденбургу. Ян Казимир кричал: «Вперёд! На Берлин!», но Габсбурги поднесли ему холодной воды, заставив отказаться от Пруссии, взамен чего Фридрих Вильгельм наконец-то смог объявить Швеции войну.
— Это прискорбно, — по-военному кратко охарактеризовал сложившуюся ситуацию Карл Густав, заставший эти известия в Ютландии поздней осенью 1657 года.
...
Ситуация для шведского короля складывалась самая уголовная, с тяжкими телесными повреждениями стратегического значения. Но, как известно, плохое воображение — хорошая потенция. Карл Густав не пожелал признавать, что Фридрих Вильгельм провёл его как деревенского дурачка, полным надежд приехавшего на городскую ярмарку, а утром проснувшегося в кутузке с дурным ощущением во рту и много ниже.
Не пожелал, а подождал зимних холодов и по тонкому льду подобрался к Копенгагену.
— Бонжур, ёпта! — весело поздоровался шведский король со своим датским коллегой Фредериком III.
Датчанин ошеломлённо смотрел на Карла Густава. Ему так многое хотелось сказать. Ему хотелось напомнить, что Дания вступала в войну не для славы, но добивания шведов ради. Что с ним император Леопольд, король Ян Казимир и курфюрст Фридрих Вильгельм. Что ему, Фредерику, симпатизируют голландцы, и сам английский протектор. Что нельзя просто взять и...
— Бросай оружие! — страшным голосом закричал вдруг Карл Густав. — Всех положу! Я дурак, я у Торстенссона служил!
И датский король позорно капитулировал, подписав в Роскилле договор, от которого отказался бы и Ян, в смысле Казимир. Были там и добрая треть Норвегии, и потеря контроля над Зундом, и минет с оплеухой.
Меж тем довольный Цвейбрюккен собрался отмстить неразумным курфюрстам. — Первая его вина, — объяснял он свои намерения французскому послу, — что обманул меня проклятый Гогенцоллерн. Три раза провёл. Вторая — Польшу мы уже разорили, грабить там некого, а эти бранденбуржцы всю Северную войну не тронутые сидят, будто у них иммунитет какой.
Так он говорил, этот Карл X Густав. И была в его глазах такая весенняя синева и пустота, что не выдержал даже первый министр Франции — кардинал, итальянец, умница Джулио Мазарини.
— Это же с ума сойти можно, — заметил он, читая донесение из шведской ставки. — Нет, правда — можно сойти. Мы тут по руки ещё в Испанской войне, мы стараемся расположить германских князей к Его Величеству, дабы в будущем императорская корона перешла от Габсбургов к Бурбонам, мы бьёмся с австрийским влиянием в Польше, а что же творит наш ближайший союзник — Швеция?
Вопрос был риторическим.
— Хуйню она творит, — резюмировал Мазарини и постарался отговорить шведов от новых нападений. Куда там! Карл Густав уже закусил удила и летом 1658 года напал на Данию.
— Ну, напал — и что теперь? — мрачно спрашивал король. — Они же договора не исполняют, всё на голландцев надеются. А что на них надеяться, когда у меня в Гёталанде батареи в три ряда понаставлены. Вот возьму Копенгаген и разграблю, что ту Варшаву. А потом и её захвачу, в четвёртый раз. Нет у них методов против Карла Густава!
Но методы нашлись. На этот раз датчане были готовы, и осада Копенгагена затянулась. Шведский король страшно ругался, но поделать ничего не мог, потому как ни артиллерийского парка, ни иерихонских труб при нём не оказалось. Зато подоспели союзное войско под водительством самого Фридриха Вильгельма — совсем мы про него забыли — и голландский флот.
Курфюрст был уже совсем не тот, каким читатели-старожилы запомнили его в начале нашей истории. Исчезла сутулость, расправились плечи, подбородок стал каменным. Окуренный порохом, видавший виды, просмоленный, пропечённый, прожаренный Северной войной, он многое понял и теперь вёл за собой в Ютландию австрийские, польские и собственные полки.
Голландский же флот разбил шведов на море, что во все времена было легче лёгкого. Шёл 1659 год, а Швеция шла ко дну.
— Выходит, — грустно заметил Карл Густав, — что я все эти годы гонялся за химерами, говоря предметно — страдал хуйней, растратив наследие победителей в Тридцатилетней войне и ничего не добившись?
Мысль эта была так ужасна, что король оставил армию, перебрался вплавь в Швецию, заболел и умер от горя. А курфюрст с полками добил шведское войско и уже подготовил прогрессивный налог для Померании, как вдруг... но нет, немеют члены, нет сил писать дальше. Больно на сердце, обидно на душе, нет ни музыки, ни слов. Пусть говорит кто-нибудь другой.
— Да чего там особенно говорить, — продолжил рассказывать курфюрст Бранденбурга и герцог Пруссии, — совсем уже была наша победа, как вдруг показались французы со своей дипломатической интервенцией. Мы-де с испанцами помирились и совершенно свободны, так что Швецию унасекомить вам не дадим, она же великая — ха-ха — держава и гарант Вестфальского мира. Короче говоря, Штеттина я не получил...
Да, в последний момент Бурбоны всё-таки спасли своего незадачливого союзника.
Швеция отделалась сравнительно легко: немножко уступила Бранденбургу своей Померании и вернула датчанам Норвегию. Всех приобретений — важное побережье Гёталанда, сиречь выход к Зунду. Это само по себе было не мало, но только если не вспоминать о надеждах первого года Северной войны. И король ещё у них помер, и армию расколошматили вместе с флотом. И казна опустела. И вообще, раньше все шведов боялись, а теперь — нет.
Дальше — меньше. Казимир, который Ян, взял от шведов то, что ничего не потерял, не считая разорённой страны и возобновившейся вскоре войны с московитами. Габсбурги расплатились с Швецией по векселям Густава Адольфа и, не тратя лишних средств, выпустили дух из главного французского приятеля. Раздувшаяся в годы Тридцатилетней войны держава лопнула, не выдержав амбиций своего монарха.
А что же наш герой, кто же наш курфюрст? Он — красавчик, что есть база, и упругий исторический факт. Начинал Фридрих Вильгельм на манер переходящего знамени — предмета не самостоятельного, субъектностью не обладающего. И Пруссия была его, но не его, и швед — не один, а образный, в сапожищах — глядел из Померании голодным волчарой.
А теперь? Волчару еле откачали французы, курфюрст повидал себя в бою, получил полный прусский суверенитет и респект во всех европейских столицах. Его оценили и Бурбоны, и Габсбурги — такого хитрого лисяру лучше держать в друзьях, говорили они. И это было правдой, потому как Фридрих Вильгельм переиграл практически всех — кроме Мазарини, конечно. Но как ты его переиграешь? Во-первых, с кардиналом Бог, а во-вторых — французская армия.
— Нормально, работаем дальше, — бодро сказал Гогенцоллерн и закончил тем наш мини-цикл. Спасибо, что читали-лайкали, уму-разуму научались и под себя не ходили.
Товарищи, я тут у себя в тг-канале завел пару сериальчиков, а сюда, в ЖиЖу, буду выкладывать уже полное собрание. Хорошо? Ну и славно тогда, приступаем к.
...
Говорят, что жизнь любит помещать нас в трудные обстоятельства, но куда чаще этим занимаются другие люди. Последствия этого процесса мы называем историей или уголовным делом. Теперь, уже зная это, умственным усилием вообразите себя на месте бранденбургского курфюрста Фридриха Вильгельма. Середина XVII века, недавно вам исполнилось тридцать пять лет, пятнадцать из которых вы правите Бранденбургом.
То есть как — правите? Выживаете, лавируя между участниками Тридцатилетней войны. С одной стороны на вас давят воинственные шведы, закрепившиеся в Померании, с другой — габсбургский император, из Вены предлагающий вам быть честным германцем и не якшаться с врагами империи. Вы бы и рады, однако нет ни войска, ни денег, зато есть субсидируемые Францией шведы, чувствующие себя в вашем курфюршестве вполне вольготно.
Но вот Тридцатилетняя война наконец-то заканчивается, жестокие скандинавы уходят, и вы получаете возможность немного передохнуть. Покровительствуете ремёслам, приглашаете в Берлин голландских подданных вашей немецкой жены, намечаете прогрессивный налог и наводите порядок в провинциях. Ещё вы заводите очень маленькое, а всё же крепко организованное войско.
(Дураки-потомки будут писать потом про рождение прусского милитаризма и муштру, но вы-то знаете, что крестьянский пот на плацу куда лучше бесчинств наёмной солдатни, ставшей бичом Тридцатилетней войны.)
С 1648 года проходит семь относительно мирных лет: французы и англичане воюют с испанцами, поляки никак не могут подавить восстание на Украине, затем с ними в войну вступают московиты, но всё это вас прямо не касается. Напротив, так даже спокойнее, ведь вы не только курфюрст Бранденбурга, но ещё и герцог Пруссии.
А герцогство Пруссия — вассал Речи Посполитой. И польский король Ян Казимир явственно намеревается превратить свой формальный сюзеренитет в нечто осязаемое. Говоря проще — отхватить у Бранденбурга его прусские владения. Неприятно, однако теперь полякам (и литовцам) будет явно не до этого — отвлекают украинские казаки, крымские татары и московские стрельцы.
Казалось бы, история отмерила вам ещё как минимум семь тучно-мирных лет, но тут приходит известие: шведская королева Кристина отреклась в пользу двоюродного братца — воинственного на всю голову Карла Густава Пфальц-Цвейбрюккена. И едва надев корону, этот X (Десятый) Карл развязывает Северную войну.
Почему? Потому что раздувшаяся за счёт счастливого участия в Тридцатилетней войне шведская армия устала стоять без денег, а без французских субсидий содержать её было невозможно. Да и зачем же армии стоять без дела, когда можно захватить Речь Посполитую или хотя бы её балтийское побережье, а там видно будет.
И вот вы — Фридрих, вы — Вильгельм, а в общем — Гогенцоллерн слабого здоровья. Страна у вас маленькая, казна тоже, союзников нет, а по вашим землям в Польшу маршируют шведские войска. Они идут, а из Варшавы летят гонцы, требующие от прусского герцога (бранденбургского курфюрста) прийти на помощь своему польскому сюзерену.
Французы высказывают озабоченность, но не вмешиваются, Нидерланды заняты морской торговлей и выращиванием тюльпанов, а в Англии вообще сидит протектор Кромвель, которому Ямайка всяко важнее бранденбургского нейтралитета. Молодой Габсбург Леопольд советует вам жить мирно, но способов к тому не указывает.
Меж тем в дверях уже стоит шведский офицер, вручающий вам цидулку от Карла Густава: так, мол, и так, а солдатиков моих по дороге на Варшаву надо кормить, так ты уж не подведи, оплати где нужно. А то тебя съем и Пруссию твою заберу. Шутка! Или не шутка, хе-хе. Ладно-ладно, шутка, но деньги ты всё равно найди.
Что делать?!
...
Что делать? Что делать?!
Подобно внезапной и потому яростно-беспощадной сшибке двух конных отрядов, в голове Фридриха Вильгельма сталкивались, расходились и снова сходились мысли. Каково его место, роль и будущее в начавшейся Северной войне? Курфюрст ли он дрожащий, или право на Пруссию имеет? Опасность придавала остроты внутреннему диалогу бранденбургского Гогенцоллерна с самим собой.
— Магнаты за защиту Польши от шведов предлагают королевскую корону. Соглашайся!
— Зато у Карла Густава — тридцать тысяч полевого войска, да союз с Францией. Силища!
— Силища-то силища, но у Яна Казимира зарука в Вене. Габсбурги зря сидеть не станут.
— Император далеко, а шведы близко. Захватят Берлин — и Пруссию твою отнимут.
Выбор, в общем-то, был невелик.
Можно было согласиться на польский трон и под напором шведских войск бежать куда-нибудь в Силезию, в австрийские владения. Но там уже сидел польский король Ян Казимир, которого выгнали из собственной столицы и страны. И что бы тогда делали два короля в одном Бреслау? Ничего.
Ещё можно было короны не принимать, а заключить союз с тем же Яном Казимиром, выторговав себе чего-нибудь важного. Вот хотя бы освобождение Пруссии из-под польского сюзеренитета: невместно же было бранденбургскому курфюрсту, человеку вхожему в лучшие дома Европы, в качестве прусского герцога состоять с Речью Посполитой в вассальных отношениях.
Но это так — формальность. Главное здесь то, что хищный шведский сосед, о котором до Тридцатилетней войны знали только, что он неотёсанная деревенщина, получил бы окорот, а то и вовсе убрался из Померании, каковую, вместе со Штеттином, курфюрсту очень хотелось бы присоединить к. Таким образом, союз с Польшей имел все преимущества одновременного умерщвления двух зайцев, однако…
…закавыка была в том, что польскую гусарию по оврагам волки доедали, тогда как курфюрст мог выставить в поле восемь, ну десять тысяч солдат. Не окуренных ещё порохом, не видевших Фридриха Вильгельма в полководцах. Тогда как у Карла Густава все солдаты были в сапожищах, усищах, при пушках, кавалерии, и сам он — Цвейбрюккен — страшный вояка, которому сражение слаще любой бабы.
Стратегическая закавыка, раздумывать над которой времени уже не оставалось. Летом 1655 года курфюрст оплатил марш шведских колонн через свои владения и выдал Карлу X несколько полков заложников из числа своей пехоты. Яну Казимиру он отписался в том смысле, что и рад бы помочь, да никак нельзя — страшно! И курфюрста можно было понять: это сейчас шведы весёлые бородачи, а тогда они воевали без обозов.
(А знаете, как воюет армия без обозов? Лучше вам с такой армией не сталкиваться, особенно если вы польский крестьянин.)
Фридрих Вильгельм выжидал — потому что ничего лучшего ему не оставалось. Но выжидание зачастую оборачивается куда большими преимуществами, нежели активная, созидательная деятельность. Говоря откровенно, как писатель-почвенник с читателями, чаще всего именно подвижных да энергичных первыми в яму и сносят. Вот и наш Карл Густав — Польшу завоевал, а удержать не мог, потому как армия без обозов любви к себе не вызывает.
В декабре 1655 года начались восстания по всей стране, а из Силезии вернулся Ян Казимир — и не один, но с войском, набранным на австрийский кошт. Карл Густав в это время довоевывал польское побережье и был страшно занят. В считанный месяц польский король вернул себе страну, скушав малочисленные гарнизоны шведов. Казалось бы — пора. Ан нет.
Уяснив обстановку, крепко закрепившийся на Балтике Цвейбрюккен решил повторить прошлогодний блиц, но уже в компании курфюрста. Эй ты, как там тебя? — обратился он к Фридриху Вильгельму, которого совершенно не уважал (за счастливую семейную жизнь, меланхоличный вид и терпимое отношение к цветам). А ну, давай сюда своих солдат, вместе на Варшаву пойдём.
Курфюрст посмотрел на шведскую армию в Пруссии, вздохнул и...
...
Фридрих Вильгельм снова оказался между двух стульев. На одном были пики польских гусар Яна Казимира, который обложил шведский гарнизон в Варшаве и уже мнил себя победителем.
— А почему бы нам себя оным не считать, писака? — риторически спрашивал Ян, он же Казимир, он же Ваза и, по его мнению, куда более законный король Швеции, нежели какой-то там Карл, тем более Густав.
— Смотри, — продолжал польско-литовско-и-возможно-шведский круль, — смотри, какая картина получается. За меня Габсбурги — считай, это раз. С Москвой они меня помирили, войну перемирием кончили — это два. Мало? Так они ещё московитов на Карла Густава натравили. Вот и думай, курва, за кем победа будет. Крымский хан татар прислал, Вена деньги даёт, а у них — что?
А у них был другой стул. Из него торчали неумеренные амбиции Карла Густава, войска которого всё ещё удерживали балтийское побережье Речи Посполитой. Король требовал от бранденбургского курфюрста полков, потому как самостоятельно снять осаду с Варшавы уже не надеялся, но Берлин взять ещё мог, да и солдаты его квартировали в Пруссии.
— Опять двадцать пять — не жизнь, а день сурка какой-то, — в сердцах воскликнул Фридрих Вильгельм, в очередной раз поставленный перед выбором, которого не было. Приличия ради он попытался связаться с Яном на предмет нового союза, но Казимир отвечал гордо, не желая ни поступаться прусским сюзеренитетом, ни поддержать войском.
— Ну и ладно, — сказал курфюрст, собрал всю армию и лично выступил в поход. Он ехал позади Карла Густава, выслушивая грубоватые штучки всегда довольного на войне короля. Добравшись летом 1656 года до Варшавы, союзники узнали, что шведский гарнизон уже сдался, а в предместьях города стоит сорокатысячная с хером армия Яна Казимира. Это было много, потому что у Фридриха Вильгельма и Карла Густава на двоих считалось меньше двадцати тысяч.
Польский король уверенно предрекал себе победу.
— Посланник моего возлюбленного брата Людовика, видишь ли ты солнце?
— Ваше величество, на дворе ночь.
— Я закатил.
Ещё Ян Казимир обещал, что загонит курфюрста туда, где тот луны больше не увидит. Насчёт же Карла Густава король столь определённо не высказывался, а потому швед первым начал трёхдневную битву под Варшавой. Представьте себе — палят: бах-бах и мимо! — польские пушки, ряды мушкетёров осыпает стрелами татарская конница, а какой-то неуклюжий пикинёр вступил в собачье дерьмо и сильно расстроился.
В общем, в первый день казимировы бойцы все позиции удержали, а на второй за дело взялся Фридрих Вильгельм, неожиданно открывший в себе таланты полководца. Оглядев поле боя, курфюрст увидел пригодный для артиллерии холм, каковой было бы неплохо взять. К немалому удивлению Карла Густава, бранденбургская пехота провела атаку с последовательностью музыкальной шкатулки, после чего наступил вечер.
Утром третьего дня Фридрих Вильгельм расстрелял польские позиции из пушек, а потом скомандовал общее наступление драгунам и мушкетёрам. Началась тогда ретирада с конфузией, потерей знамён, пятидесяти пушек, шляхетской чести и обосранных порток. Впереди побитой армии через Варшаву убегал сам Ян Казимир, страшно ругаясь на французском — языке дипломатии, любви и кухни.
Карл Густав поглядел на курфюрста с уважением и молча передал ему бумаги на Пруссию, отписав ещё ряд западных польских провинций. Фридрих Вильгельм от королевской щедрости не уклонился — всё взял и гарнизоны свои оставил, однако же преследовать Яна Казимира не стал, помахав шведской армии на прощание шляпой.
Вернувшись домой, курфюрст засел за важное письмо в Вену:
— Дорогой кайзер, любезный Фердинанд! Уж на что шведский король — сволочь, слов нет. Солдафон он, гнида. Паскуда, одно слово — Цвейбрюккен. Не желаю я более в делах его гнусных участвовать, а хочу с Габсбургами дружить, за сыночка твоего на императорских выборах голосовать. Так ты напиши Яну, отпиши Казимиру, чтоб он своих прав на Пруссию взад не требовал, но послов засылал — супротив Швеции договор заключать.
Закончив с письмом, Фридрих Вильгельм развернул карту Померании и влюблёнными глазами посмотрел на Штеттин.
...
Покуда Фридрих Вильгельм в очередной раз пытался заключить союз с польской короной, её неудачливый носитель снова преисполнился самоуверенности. Такой уж он был человек, этот Ян Казимир — верил в свою счастливую звезду, потому как ничем другим его выживаемость объяснить было нельзя. Разве что только слабостью Швеции, австрийским покровительством и отвлечением Франции на войну с Испанией, а больше — ничем.
Вот и теперь, осенью 1656 года, Ян Казимир счастливо пережил второй прилив шведского Потопа. Карл Густав опять захватил Варшаву, но гоняться за польским войском уже не мог, потому как остался без курфюрстовых войск, с пустой казной и туманными стратегическими перспективами. В отличие от прошлого года, наученные опытом магнаты Речи Посполитой уже не предлагали Цвейбрюккену короны.
— Этой курве веры нет, — говорили они, — шведы только жрут, жгут и срут!
Надо признать — что автору этих строк особенно тяжело — но в данном случае поляки (и литовцы) были абсолютно правы. Карл Густав всё менее походил на короля-полководца, который даёт битвы ради осмысленной политической цели, а напоминал скорее главаря банды ландскнехтов. Чего он, собственно, хотел от Северной войны, поляков, людей? Этого уже никто не понимал.
— Я вам, собаки, объясню, — прорычал Северный лев, вынужденный снова оставить Варшаву и отступить к Балтике. Цели у меня нет, ага. Произнеся эти исторические слова, только что придуманные мною, шведский король заключил альянс с трансильванским князем и украинским гетманом. За князем маячила Высокая Порта, а за гетманом стояла Москва, но всё это была одна только номинальность, потому как и Ракоци, и Хмельницкий вели свою игру.
А какая тут могла быть игра? Поделить Речь Посполитую, укрепить свои позиции, пограбить ещё. Такая была игра, и если кто-то думает, что сегодня многое изменилось не по форме, а по сути, то он не умнее Яна Казимира. Кстати говоря, что поделывает наш круль, в то время как Карл Густав собирается в третий поход на Варшаву? Пытается взять Пруссию. Ну не болван ли?
Фридрих Вильгельм вторжение литовских войск отбил, однако бранденбургско-польский союз опять оказался под вопросом.
Затем события развивались стремительно: шведы пошли с севера, казаки с востока, а трансильванцы с юга, летом 1657 года объединившись у Варшавы. На сей раз Карл Густав город удерживать не собирался, а потому сказал своим солдатам: «Ребята, грабь». Шведам два раза повторять было не надо, и польскую столицу изрядно обнесли.
И вот, казалось бы, Польша опять в этой, в самой, в глубокой — ан нет. Ещё шведские пикинёры ругались с мушкетёрами за добычу, а Карл Густав уже читал, что Дания объявила ему войну (ибо чего же её не объявить, когда эта северная деревенщина так завязла?). Прознав про датчан, король прихватил войска, сказал ошеломлённым союзникам: «Ну, дальше вы как-то сами», — и бросился к родине Гамлета.
А союзники? Им пришлось очень туго, потому что спустя несколько недель после Дании в войну вступила Австрия, и это уже не хухры, не мухры, а двадцать тысяч отборных солдат, которые всё разнесут, которые пройдут всю Швецию за один час, которые взорвут все фрегаты, всех памфлетистов, послов. Новый глава габсбургского дома Леопольд писал шведскому королю:
— Карл, ты Густав, ты остановись, блядь, ты кончай, ты патронташи спрячь подальше и забудь про своего Адольфа.
Трансильванский князь еле унёс из-под Варшавы ноги (только они у него и остались), казаки вернулись домой резаться друг с другом, а австро-польские союзники подошли к Бранденбургу. Ян Казимир кричал: «Вперёд! На Берлин!», но Габсбурги поднесли ему холодной воды, заставив отказаться от Пруссии, взамен чего Фридрих Вильгельм наконец-то смог объявить Швеции войну.
— Это прискорбно, — по-военному кратко охарактеризовал сложившуюся ситуацию Карл Густав, заставший эти известия в Ютландии поздней осенью 1657 года.
...
Ситуация для шведского короля складывалась самая уголовная, с тяжкими телесными повреждениями стратегического значения. Но, как известно, плохое воображение — хорошая потенция. Карл Густав не пожелал признавать, что Фридрих Вильгельм провёл его как деревенского дурачка, полным надежд приехавшего на городскую ярмарку, а утром проснувшегося в кутузке с дурным ощущением во рту и много ниже.
Не пожелал, а подождал зимних холодов и по тонкому льду подобрался к Копенгагену.
— Бонжур, ёпта! — весело поздоровался шведский король со своим датским коллегой Фредериком III.
Датчанин ошеломлённо смотрел на Карла Густава. Ему так многое хотелось сказать. Ему хотелось напомнить, что Дания вступала в войну не для славы, но добивания шведов ради. Что с ним император Леопольд, король Ян Казимир и курфюрст Фридрих Вильгельм. Что ему, Фредерику, симпатизируют голландцы, и сам английский протектор. Что нельзя просто взять и...
— Бросай оружие! — страшным голосом закричал вдруг Карл Густав. — Всех положу! Я дурак, я у Торстенссона служил!
И датский король позорно капитулировал, подписав в Роскилле договор, от которого отказался бы и Ян, в смысле Казимир. Были там и добрая треть Норвегии, и потеря контроля над Зундом, и минет с оплеухой.
Меж тем довольный Цвейбрюккен собрался отмстить неразумным курфюрстам. — Первая его вина, — объяснял он свои намерения французскому послу, — что обманул меня проклятый Гогенцоллерн. Три раза провёл. Вторая — Польшу мы уже разорили, грабить там некого, а эти бранденбуржцы всю Северную войну не тронутые сидят, будто у них иммунитет какой.
Так он говорил, этот Карл X Густав. И была в его глазах такая весенняя синева и пустота, что не выдержал даже первый министр Франции — кардинал, итальянец, умница Джулио Мазарини.
— Это же с ума сойти можно, — заметил он, читая донесение из шведской ставки. — Нет, правда — можно сойти. Мы тут по руки ещё в Испанской войне, мы стараемся расположить германских князей к Его Величеству, дабы в будущем императорская корона перешла от Габсбургов к Бурбонам, мы бьёмся с австрийским влиянием в Польше, а что же творит наш ближайший союзник — Швеция?
Вопрос был риторическим.
— Хуйню она творит, — резюмировал Мазарини и постарался отговорить шведов от новых нападений. Куда там! Карл Густав уже закусил удила и летом 1658 года напал на Данию.
— Ну, напал — и что теперь? — мрачно спрашивал король. — Они же договора не исполняют, всё на голландцев надеются. А что на них надеяться, когда у меня в Гёталанде батареи в три ряда понаставлены. Вот возьму Копенгаген и разграблю, что ту Варшаву. А потом и её захвачу, в четвёртый раз. Нет у них методов против Карла Густава!
Но методы нашлись. На этот раз датчане были готовы, и осада Копенгагена затянулась. Шведский король страшно ругался, но поделать ничего не мог, потому как ни артиллерийского парка, ни иерихонских труб при нём не оказалось. Зато подоспели союзное войско под водительством самого Фридриха Вильгельма — совсем мы про него забыли — и голландский флот.
Курфюрст был уже совсем не тот, каким читатели-старожилы запомнили его в начале нашей истории. Исчезла сутулость, расправились плечи, подбородок стал каменным. Окуренный порохом, видавший виды, просмоленный, пропечённый, прожаренный Северной войной, он многое понял и теперь вёл за собой в Ютландию австрийские, польские и собственные полки.
Голландский же флот разбил шведов на море, что во все времена было легче лёгкого. Шёл 1659 год, а Швеция шла ко дну.
— Выходит, — грустно заметил Карл Густав, — что я все эти годы гонялся за химерами, говоря предметно — страдал хуйней, растратив наследие победителей в Тридцатилетней войне и ничего не добившись?
Мысль эта была так ужасна, что король оставил армию, перебрался вплавь в Швецию, заболел и умер от горя. А курфюрст с полками добил шведское войско и уже подготовил прогрессивный налог для Померании, как вдруг... но нет, немеют члены, нет сил писать дальше. Больно на сердце, обидно на душе, нет ни музыки, ни слов. Пусть говорит кто-нибудь другой.
— Да чего там особенно говорить, — продолжил рассказывать курфюрст Бранденбурга и герцог Пруссии, — совсем уже была наша победа, как вдруг показались французы со своей дипломатической интервенцией. Мы-де с испанцами помирились и совершенно свободны, так что Швецию унасекомить вам не дадим, она же великая — ха-ха — держава и гарант Вестфальского мира. Короче говоря, Штеттина я не получил...
Да, в последний момент Бурбоны всё-таки спасли своего незадачливого союзника.
Швеция отделалась сравнительно легко: немножко уступила Бранденбургу своей Померании и вернула датчанам Норвегию. Всех приобретений — важное побережье Гёталанда, сиречь выход к Зунду. Это само по себе было не мало, но только если не вспоминать о надеждах первого года Северной войны. И король ещё у них помер, и армию расколошматили вместе с флотом. И казна опустела. И вообще, раньше все шведов боялись, а теперь — нет.
Дальше — меньше. Казимир, который Ян, взял от шведов то, что ничего не потерял, не считая разорённой страны и возобновившейся вскоре войны с московитами. Габсбурги расплатились с Швецией по векселям Густава Адольфа и, не тратя лишних средств, выпустили дух из главного французского приятеля. Раздувшаяся в годы Тридцатилетней войны держава лопнула, не выдержав амбиций своего монарха.
А что же наш герой, кто же наш курфюрст? Он — красавчик, что есть база, и упругий исторический факт. Начинал Фридрих Вильгельм на манер переходящего знамени — предмета не самостоятельного, субъектностью не обладающего. И Пруссия была его, но не его, и швед — не один, а образный, в сапожищах — глядел из Померании голодным волчарой.
А теперь? Волчару еле откачали французы, курфюрст повидал себя в бою, получил полный прусский суверенитет и респект во всех европейских столицах. Его оценили и Бурбоны, и Габсбурги — такого хитрого лисяру лучше держать в друзьях, говорили они. И это было правдой, потому как Фридрих Вильгельм переиграл практически всех — кроме Мазарини, конечно. Но как ты его переиграешь? Во-первых, с кардиналом Бог, а во-вторых — французская армия.
— Нормально, работаем дальше, — бодро сказал Гогенцоллерн и закончил тем наш мини-цикл. Спасибо, что читали-лайкали, уму-разуму научались и под себя не ходили.
no subject
Система категоризации Живого Журнала посчитала, что вашу запись можно отнести к категории: История (https://www.livejournal.com/category/istoriya/?utm_source=frank_comment).
Если вы считаете, что система ошиблась — напишите об этом в ответе на этот комментарий. Ваша обратная связь поможет сделать систему точнее.
Фрэнк,
команда ЖЖ.
no subject
no subject
no subject
не. с кантом я не согласен.
no subject
Вы же понимаете, что русские люди увидят в данной истории только ряд предательств и дурной пример, которому они должны следовать?