К свободе

Режим Путина рухнул в четверг, после дождичка. В пятницу ликующая толпа внесла в Кремль народного героя Сенькина, а в субботу и воскресенье вся Россия праздновала освобождение от дурного тридцатилетнего сна. Кое-где, в провинции, ещё отстреливались в комментариях недобитые ватники, имперцы и прочая СВОлочь, но общая обстановка не вызывала сомнений: каждый старался зарепостить какого-нибудь иноагента, а те по случаю свободы наконец-то избавились от предупредительных плашек.

В понедельник к гражданам обратился Сенькин. Он пообещал во всём разобраться и всем помочь, а в конце выступления призвал всех дружно трудиться во благо прекрасной России будущего, очертания которой уже виднелись на горизонте. Закончив, Сенькин надел шапку и вышел прогуляться кремлёвским двориком. Стояла весна, распускались цветы, а в голове Сенькина роились мысли. Соратники — случайные люди, которых судьба стремительно свела с ним в памятные недели крушения вертикали, — носились сейчас по регионам, и посоветоваться ему было решительно не с кем.

— Не с кем, — вслух признался Сенькин и пообещал себе, что не повторит ошибок своих предшественников. — Такой шанс даётся раз в сто лет, — размышлял народный герой, — чтобы приличный человек, со всех сторон демократ, и у власти, а не возле параши. История мне не простит отступления от принципов.

Историю начали творить со вторника, сразу после обеда. Сенькин сел за рабочий стол и перво-наперво объявил себя временным президентом.

— Я гарант демократических перемен, — объяснил он, — и не могу уклониться от своего выбора.

Решение это всем очень понравилось, потому что Сенькин уже был и человек, и программа — так почему бы ему не стать ещё и президентом? Временно, до всеобщих выборов, каковые будут назначены сразу после того, как в Москве соберётся Демократическое Собрание. В регионах начали готовиться к голосованию, а поскольку бюджетов не хватало, то новые власти прибегли к старому методу и привлекли к работе учителей. Последние жаловались, что за отказ директора грозят им урезанием зарплат, но свободная пресса старалась не акцентировать внимания на временных трудностях.

Заодно распрощались с несколькими путаниками, из числа уже бывших соратников. Им, видите ли, не понравилось, что Сенькин, не посоветовавшись, вышел в президенты — пускай и временные. Народный герой сперва очень переживал такой разлад, но потом тихие люди из новой разведывательной службы (опытные профессионалы, давно уже подкапывавшиеся под режим) показали ему такие оперативные материалы, что Сенькин только охнул и, криво усмехнувшись, спросил — нет ли, мол, такой папочки и на него?

Вообще, возникала масса вопросов.

— Какой вывод войск?! Там полмиллиона дегенератов с оружием — они нам тут такое навыбирают, что вовек не отмоемся. Дебилы, блядь! Всех оставить, пусть сидят на освобождё... тьфу, оккупированных территориях. Временно. Запад? С Западом я сам решу. Лично. У нас, слава богу, и ракет, и нефти ещё хватает — не пропадём. Украинцы подождут. Мы тоже тридцать лет ждали — не жаловались.

— Ничего не знаю — бюджетникам надо заплатить! Ищите средства где хотите. Да! Значит, национализируйте нефть обратно. Что значит — «как»? Каком к верху, хе-хе. Обратитесь к временному... к генеральному прокурору обратитесь — он поможет с правовой базой. Мы с ним уже говорили. Всё, жду результатов.

— Слушай, они совсем уже. Президент открывает в столице проспект Навального — и две минуты эфира, сам видел. Меня — две минуты, а этого мудака позвали — и полчаса показывали. Вся студия хлопала — наняли блядей по двадцать баксов! Я знаю, что он при Путине сидел — я спрашиваю, почему он сейчас там сидит? Да, ты правильно считаешь — такое общественное телевидение России не нужно.

— Алло, это Верховный. Главнокомандующий, блядь! Ты пьяный, что ли? Фамилию назови. Да не мою, придурок!.. Так вот, слушай сюда, майор — выбери ракету, я не знаю какую, чтобы помощнее, — и наводи на Воронеж. Я им, блядь, покажу «свободное волеизъявление», террористам.

Новая Россия вставала на демократические крыла.

(с)

Два французских поцелуя

Ришар Кёр де Лион, известный всему романтическому человечеству как Ричард Львиное Сердце, боялся только одного.

— Я только одного боюсь, — признавался он на родном окситанском языке, — что эта английская деревенщина превратит потом меня в своего национального героя. Вот стыдоба-то будет! Я же их, свиней, терпеть не могу.

Это была частичная, но всё-таки чистая правда: Англии Ричард не любил. Да и вы бы тоже не захотели переезжать из тёплой, солнечной Аквитании на сырой, грязный остров с протокольными харями. Воинственный, как и большинство Плантагенетов, Ричард презирал англичан ещё за то, что они не выказывали желания воевать за пределами королевства.

— И ладно бы, да плевать на это, потому как бойцы из них дерьмо, — говорил Ричард. — Я их сам на Иерусалим вести не хотел. Зачем мне эти рыбьи морды? Мне нужны славные рыцари Нормандии и Аквитании. Но ведь эти негодяи даже на отступные жмотятся!

Отбывая в Третий крестовый поход, Ричард ненадолго заехал в Англию, собрал сколько можно средств и назначил на все важные должности французов. Островитянам это не понравилось, что выражалось в постоянных жалобах и оскорблении лорда-канцлера действием: его вежливо назвали французским педерастом и грубо лишили полномочий.

Ричард, который в это время играл в кошки-мышки с Саладином, старался урегулировать разногласия по переписке, а потом и вовсе оказался под арестом у германского императора. Тогда в Англию прибыл новый королевский назначенец, главной задачей которого стал поиск денег: сперва Гогенштауфенам — на выкуп, затем Капетингам — на войну.

Деньги нашлись, хотя и не сразу, и не все, и сколько ещё осталось на руках у сборщиков — Бог весть.

А потом вернулся Ричард — разочаровавшийся, растолстевший, красный и злой. Он приехал в Англию и стал заново перепродавать все должности, какие нашёл, а ещё вспомнил о старых податях и ввёл новые налоги. Теперь Ричарда интересовала только война с французским Филиппом, который зарился на Анжуйское наследство.

Короче, монету требовали со всех, отчего англичане куксились и бежали в Шотландию.

Но вдруг нашёлся тот, кто не платил. И не просто — а открыто, ссылаясь на права. Звали его Гуго, он был французский монах, что дослужился до епископа Линкольна.

— Не заплачу, — сказал Гуго и действительно не заплатил. Причём не самолично, а от имени и по поручению всего местного клира.

Ричард, узнав об этом, реагировал в своей обыкновенной манере: конфискацией и опалой. Но и Гуго оказался непрост — вместо того чтобы бежать в Шотландию или отправить королю денежный подарок (с Ричардом этот метод действовал безотказно), он собрался и поехал в Нормандию.

Найдя Ричарда в его новом замке Шато-Гайар, опальный епископ попёрся на мессу. Увидев Гуго, король оценил смелость и подошёл расцеловаться, а вечером прислал монаху большую щуку. Опалу отменили, но если Ричард думал, что Гуго вернётся в Линкольн и начнёт собирать для него деньги, то зря.

Более того, епископ стал мешать делать это другим.

— Ничего не знаю, — кричал Гуго. — Где война, а где Англия? Наши рыцари обещали защищать королевские земли, а за свою Нормандию пусть герцог воюет. Ни рыцарей не дам, ни денег — точка. Полыхаев Авалонский!

Услышав, чем ему отплатили за щуку, Ричард приказал вернуть опалу на место и отсечь Гуго всю недвижимость. Покуда местные власти гадали, как подступиться к будущему святому, епископ снова сел на корабль и на исходе лета 1198 года явился в уже известный нам замок.

Завидев Гуго, Ричард сделал кислое лицо и отвернулся. Не испугавшись, тот подошёл к королю и настойчиво потребовал положенный ему поцелуй.

— Хуй тебе! Ты не заслужил поцелуя, — сказал Ричард и страшно свёл брови. Но Гуго схватил его за тунику и начал трясти:

— Нет, я заслужил! Я долго ехал, много плыл, сильно устал! Поцелуй же меня, поцелуй! Поцелуй!

Не выдержав, король заржал, как немецкий конь, а потом поцеловал и простил епископа — и денег ни от него, ни от клира больше не требовал, а на следующий год вообще умер.

Так пусть же — и т. д.