Немного о Парижской коммуне

Как обычно, виноваты были либералы. Не уследили, проморгали бонапартистский переворот, позволив третьему Наполеону провозгласить Вторую империю.
— Империя — это мир, — объяснял всем племянник «великого Бонапарта», что советские историки с дубовым упрямством ставили ему в вину, указывая на военные авантюры.

Напрасно, зря.

Наполеон III имел в виду внутренний мир, и действительно, в течение пятнадцати из двадцати лет Второй империи французы могли наслаждаться стабильностью, ставшей возможной благодаря экономической конъюнктуре, тайной полиции и политической удачливости. Наполеон разбил русских в Крыму, австрийцев в Италии, маньчжуров в Китае и чувствовал себя вполне уверенно, с ленцой отпуская остроты.

Легальная оппозиция молчала, а для нелегальной барон Хаусман перестроил Париж на немецкий манер, сделав его улицы широкими, ровными и «регулярными»: чтобы парижанам было легче жить, а пушкам — рассеивать толпы. Консерваторы, клерикалы и косные люди поддерживали императора, а либералы — что? Правильно, всё ещё бездействовали.

Но когда дипломатические успехи обернулись Мексикой и Кенигрецем, когда экономический рост сменился социальными проблемами, а здоровье императора пошатнулось… тогда на помощь призвали бывших оппозиционеров. Выручайте, либералы! И они выручили — втянули тяжело больного императора в войну с Северогерманским союзом. Наполеон оказался в плену, императрица бежала, империя пала.

Париж был осаждён, а в Бордо засели либералы и вместе с республиканцами организовали правительство национального спасения, которое ничего не спасло.

Наконец, война закончилась, а проблема революционного столичного гарнизона осталась. За время осады национальные гвардейцы и «мобили» привыкли торговать крысами, получать жалование и находили своё положение куда лучше прежнего, когда их держали за чернь из бедных кварталов. Сдавать оружие и расходиться по домам они решительно отказывались.

Выборы, прошедшие во Франции в феврале 1871 года, только поддержали их решимость: в отличие от остальной страны, в столице победила «радикальная демократия», вожди которой отказывались признавать и правительство, и только что избранное Национальное собрание. В ответ умные французские власти сняли военный мораторий на выплату всех долгов и приступили к разоружению гарнизона.

Новый президент, видный историк-наполеонист Адольф Тьер, сделал пробный — и очень глупый — шаг, отправив ненадёжные войска забрать у нацгвардейцев пушки. Солдаты не только не выполнили приказа, но и расстреляли собственного генерала, а заодно — и бывшего командующего нацгвардией, ненавистного уже только за то, что он был поборником дисциплины.

Над парижской ратушей взвился красный флаг — флаг Коммуны. Из Парижа раздавался истеричный голос новой свободы: левой, красной, анархистской, интернациональной — на любой вкус, в зависимости от пристрастий того или иного оратора. Какое-то время коммунары имели военный перевес, но заседавшие в Центральном комитете говоруны были слишком увлечены собой, а потому упустили шанс разгромить отступавшие на Версаль правительственные части.

Меж тем оправившаяся Республика нанесла ответный удар.

Майские уличные бои в Париже были ужасны: подавляющее большинство разрушений в городе случилось именно в это время. Пока войска маршала Мак-Магона продвигались вглубь города, коммунары расстреливали заложников и уничтожали «архитектурное наследие старого режима». Специальные отряды поджигателей и поджигательниц в прямом смысле уничтожали Париж.

В свою очередь, правительственные войска пленными «не увлекались». За пять дней боёв погибло до тридцати тысяч коммунаров — и около тысячи солдат. Триста мятежников были расстреляны потом по решению суда, ещё несколько тысяч отправились на каторгу. Больше всех не повезло бывшему комиссару по культуре товарищу Курбе, усилиями которого пала Вандомская колонна: знаменитого художника обязали оплатить расходы на восстановление памятника — бедняга разорился и умер в бедности.

А виноваты во всём были либералы. Они — и Оливье.

(c)

Как Путин спас страну

- начало.



Была страна — великий Советский Союз. В ней дружно жили разные народы, и никто никого не делил по национальности, а наоборот, все делились друг с другом картошкой и салом, зерном и газом, нефтью и алмазом. Запускали людей в космос, строили самые белые в мире теплоходы, снимали добрые фильмы про войну и немцев, громко пели солнечные песни про мир и солнце.

И всё у них было хорошо, пока не вмешался Запад, который им всегда завидовал.

Запад пихал в Советский Союз своих агентов, деньги, Сахарова и колорадского жука-вредителя. От этого в дружной советской семье народов завелись жадные хохлы, туповатые бульбаши, противные лабусы, хитроватые жиды, похотливые хачики, косноязычные чурки, вонючие басмачи, узкоглазые мамбеты и понаехавшая откуда-то лимита.

А ещё были дети фестивалей, но это уже совсем чернуха.

Так, незаметно для органов, которые всё знали и видели, но не предвидели, к власти пришёл генсек-предатель Михаил Горбачёв. На Западе смеялись и радовались, аплодируя Мишке Меченому.
— Молодец, — кричали, — круши устои, отменяй пятый пункт и шестую статью! Разваливай страну!

И когда Советский Союз рухнул, то враги решили, что вместе с ним погиб и генетический код Руси. Но это была ошибка, потому что русский народ, в сердце которого навсегда поселилось желание жить по правде, отказался оставаться один. Одетый в наброшенное шакалами-пятоколонниками рубище, зажав в мозолистых руках телевизионную торбу, он встал и пошёл собирать народы-братья. Ведь без русского народа они и ложку пронесли бы мимо рта, а это уже геноцид.

Между тем вокруг царили проклятые девяностые.

Либералы скупали заводы и акции, продавали честь и совесть, пировали и кутили, бесстыдно крутя попами с телеэкранов. Патриотов расстреливали из танков, травили водкой, убивали арматурой. Зарплату платили дырявыми презервативами, из-за куриных крыльев отнимались человечьи лапы, в потемневших кинотеатрах кололи спидорак, за «ракушками» всегда пахло ссаками, а переродившиеся советские милиционеры обернулись форменными садистами. Только чекисты и армия понимали, что происходит, однако ничего не могли поделать, потому что у них не было приказа.

Приказ мог дать только Главный Начальник, но он беспробудно пил.

В Москве происходило то же самое, что и по всей России. Казалось, что либералы надолго захватили страну, что не будет им конца, не будет края, а будет одна только реклама «сникерсов», «тампаксов» и проституции. Бандиты разъезжали на «мерседесах» и «ауди», пьяный алкаш Ельцин торговал страной за стакан водки, а молодой Владимир Владимирович Путин таскал свои первые чемоданы. Сердце его переполнялось жалостью к простому человеку.

Тогда Путин решил действовать как настоящий разведчик и притвориться для либеральной банды своим в доску коррупционером, вором и подельником. Презирая так называемых «демократов» и их западных кураторов, Владимир Владимирович мужественно вошёл в их бандитские схемы и с непроницаемым лицом помогал расхищать бывшую социалистическую собственность. Будущий президент терпеливо переносил к себе украденное у народа — он знал, так надо для дела, так будет лучше для России.

Мужества ему было не занимать. Ещё в 1990 году, когда толпа дрезденских немцев, разгорячённых пивом и провокационными призывами западных агентов, двинулась к зданию КГБ, навстречу им вышел человек с решительным выражением на неброском лице. Он достал из брюк заряженный ствол и поражённая толпа разбежалась, оставив грязную лужу и Владимира Владимировича. Неудивительно, что именно его выбрали в 1999 году олигархи, чтобы и дальше спокойно разворовывать страну.

Но они просчитались — Путин взял этот вопрос под личный контроль. В 2000 году Владимир Владимирович отобрал у Ельцина чемодан с ядерной кнопкой. Очевидцы вспоминают, как он в одиночку, практически без охраны, приехал в Барвиху и кратко сказал: «Отдайте». Не выдержав его взгляда, Ельцин заплакал и передал чемодан. Народ увидел тогда, что у России появился настоящий лидер, с которым хоть куда — хоть в ядерный пепел.

(с)