Железное днище

Значит, диспозиция будет простая. Молодых ребят держат в железной бочке — без света, без воды и, безусловно, без удобств. Глумящийся охранник ведёт съёмку: «Идём кормить животных, которые пытались съебаться от нас», — говорит он.

И вы знаете, животных можно понять — от такой нелюди всякому хотелось бы держаться подальше.

Продолжая снимать запуганных, полуслепых, оголодавших людей, охранник издевательски предлагает им «печеньку» и начинает сыпать крошкой. Один из пленников подставляет ладони, жадно проглатывая «подарочек из Ростова».

В этом месте мы начинаем догадываться, что это не кадры из какого-нибудь Зелёного слоника, а будни Девятой отдельной мотострелковой бригады. Той самой, что брала Нью-Йорк (к сожалению — не тот). Ей Верховный г. потом ещё благодарность в телеграмме отстучал.

Что поражает? Ну, прежде всего то, что в первоклассно оснащённой, лежащей на пороге победы армии практикуются такие виды наказания солдат, как помещение их в цистерны, вкупе с побоями и морением голодом.

Это удивляет, потом как такого не было даже в войске персидского деспота Ксекрса, про которое греки писали, что там солдат в бой плетьми гонят. Подумать только — какая тамерлановщина в вооружённых силах XXI века.

Поражает и сама обыденность процесса. Не наблюдается торжественности, какая была ещё, например, в первом кувалдировании бойца второй армии мира. Помните? Тогда вдруг стало модным дарить разного рода молоты, и никто не писал о распаде государственности или вселенском позоре.

Но вот прошло пару лет и один солдатик — кстати, такой же молодой, судя по голосу, как и те, что в бочке, — снимает «видосик» такого уровня мерзости, какой прежде находили только на специфических сайтах. И что? И ничего. «Привыкши».

А может быть, солдатик такой же отдельный, не показательный случай, что и вся его бригада? Может быть, дело было так:

— Отнеси-ка, сынок, печенья бойцам, — попросил его отец-командир. — Они хоть и оступились, отказавшись идти в тактически грамотный мясной штурм, а всё же — наши люди. Ты не обижай их, не ругай — передай гостинец из Ростова и скажи: мол, так и так, что же вы за несознательные ребята такие? Вся армия у нас уже сознательная — одни вы остались. Стыдно же перед американцами!

А солдатик-вертухай всё напутал, печенье раскрошил — не донёс, включил камеру и давай издеваться. А те, что в бочке, — тоже не поняли, что всё это весёлая шутка, выходящий за рамки случай, и покорно принимали происходящее как должное. Как вам такая версия?

Честно говоря — барахло какое-то. Не бывает так, чтоб в одном и том же заведении кабинеты настолько разные были. Перепутал — и вместо бухгалтерии зашёл в пыточную. То есть, нет, виноват: так бывает, да только заведения эти очень специфические. Тюрьма, концлагерь, армия — школа жизни, слепок общества.

Вот и выходит, что бригада отдельная, а процесс — массовый. Это уже давно «норма» — причём не только «там», но и в глубоком тылу. Для одних — потому что «с нами по-другому нельзя, такой менталитет». Для других — из-за общей банальности темы. Разве что бочка немного удивит — вроде бы прежде ямами обходились или просто били смертным боем.

Видимо в Девятой бригаде есть и время, и цистерны.

(с)

Путин и старик

Владимир Владимирович шёл по коридору. По какому коридору? По какому надо коридору. Владимир Владимирович шёл по какому надо коридору и думал о многом.

А навстречу ему — старый-старый старик. С белой, как лунь, бородой, с глазами честного голубого цвета и улыбчивым ртом. Не старик, в общем, а загляденье.

Владимир Владимирович остановился, посмотрел на старика и крякнул от удовольствия. «Настоящий, — подумал он, — народный старикашка. Спрошу-ка я его мнения».

— А вот скажи мне, честный старик, — начал он, — ты как думаешь: мне лететь в Турцию, заключать мир? Чтоб стрельба кончилась, но и Крым наш, и Донбасс тоже.

Старик радостно закивал. Его согласие было очевидным и без слов.

— Мира, мира бы, уважаемый Владимир Владимирович, а то ведь сколько людей погибло, ужас. Зять мой, опять-таки, помер там. Нет, мир — он завсегда лучше эсвэо.

— Или ты думаешь, что надо кончать, — продолжал Владимир Владимирович, — раз уж начали, а то потом скажут, что Луганск освободили, а Киев и Одессу оставили. А?

Старик и тут не изменил себе.

— Конечно, а как иначе-то? Вот у меня зять — хоть и сволочь, но в танке-то сварился, так это он зря, что ли? Обязательно надо кончать, непременно. А как иначе? Иначе никак.

Владимир Владимирович почувствовал какой-то подвох. Старик, очевидно, был свой, народный в доску, но всё-таки чего-то не договаривал. Президент попытался зайти с другой стороны.

— Послушай, но ты же понимаешь, что мы должны были начать СВО?

— Это уж конечно! Они ж по нам из пушки… восемь лет… жизни не было!.. Это же не люди — убийцы, изверги! Одно слово — радикалы.

Голубые глаза старика налились слезой, голос задрожал.

— Погоди... погоди, но сейчас ты за мирный процесс с ними, правильно?

— Владимир вы наш Владимирович — да мы ж всегда за мир-то! Нам разве война нужна была? Мы же соседи! Только мир.

Честное лицо старика выражало глубокую заинтересованность в мирном урегулировании.

— Но к киевской хунте и её европейским покровителям — ты как относишься? Отрицательно?

— Вешать их, сволочей! Киев освободить и дальше на Варшаву. Мне зять так и писал — никакой пощады. Это ж фашисты — атомной бомбой паскуд, под корень всех.

Тяжело дыша и раскрасневшись, старик всем своим видом показывал готовность к тотальной войне.

— То есть ты?..

— За!

Владимир Владимирович растрогался. «Вот это и есть народ, — подумалось ему, — не сомневается, а полностью поддерживает. С такими — не пропадём».

— Сколько же тебе годков, отец? — обратился к старику моложавый президент.

— Шестьдесят шесть, — ответил тот и напустил под себя небольшую лужу.

«Ну, это мы из истории вымараем», — решил Владимир Владимирович и зашагал себе дальше. А старик так и остался стоять в коридоре, потому как был собирательным.

(с)