К партизанам

Война 1870–1871 гг. поставила прусское командование перед правовой дилеммой реагирования на партизан-франтирёров. Республиканское правительство Франции призывало к «народной» или «революционной» войне, и отряды «вольных стрелков» стали одним из способов её ведения. Немецкое военно-политическое руководство, рассчитывавшее на то, что после капитуляций Седана и Меца можно будет заключить мир, растерялось.

Ситуация складывалась довольно неприятная: в Париже засело четыреста тысяч французских солдат и ополченцев, а в Бордо «диктатор» Гамбетта занимался созданием трёх новых армий. Штурмовать город было нельзя, сдаваться французы отказывались и обстрелы парижских укреплений называли варварством: как можно палить в «столицу мира»?!

Всё выглядело так, будто время работало на Францию, а тут ещё и партизанская война: пятьдесят тысяч франтирёров могли стать суковатой французской палкой, воткнутой в одноколёсный немецкий велосипед.

Между тем, хотя в Бордо и брали на себя ответственность за формирования вольных стрелков, на практике такие отряды зачастую не подчинялись военному командованию и жили за счёт мирного населения. Но немцев прежде всего волновало не это, а то, что в отличие от большинства мобилей и национальных гвардейцев, франтирёры обыкновенно не носили формы.

Реакцию солдат, в которых «из-за угла» палили штатские, предугадать было нетрудно: «Сегодня мы снова взяли пятерых франтирёров, — писал один саксонец. — У них не было формы, но винтовки и патроны — были. Один пытался прикинуться крестьянином, но мы нашли у него патроны в сапоге. Все были расстреляны у дороги без лишних разговоров».

Ему вторил прусский подполковник Альфред фон Вальдерзее — талантливый, энергичный офицер, но не слишком приятный человек:

«Наши войска, в частности кавалерийские дивизии, теперь часто имеют дело с вооружёнными крестьянами, так называемыми франтирёрами или, как французы здесь говорят, franc-voleurs (свободные грабители). Необходимы строгие меры, и они часто применяются. В целом мы должны действовать устрашением и подавлять это зло в зародыше, иначе оно может доставить нам много неприятностей.

По этому вопросу я часто расхожусь во мнении даже с вполне разумными людьми, которые всё время призывают к мягкости и жалуются, что война ведётся слишком жестоко. Но сама по себе война — это величайшая жестокость и безнравственность, какую только можно себе представить; нужно стремиться как можно быстрее довести её до конца, то есть как можно скорее отбить у противника охоту продолжать, и это будет более гуманно, если я добьюсь этого сжиганием домов, чем расстрелом совершенно невинных солдат.

Генерал Шеридан, который был с нами до Седана, сказал Бисмарку: „Вы умеете побеждать врага, как никакая другая армия, но уничтожать его — этому вы ещё не научились. Нужно, чтобы было больше дыма от горящих деревень, иначе вы с французами не справитесь“. И я убеждён, что он прав. Если бы наша кавалерия совершала опустошительные рейды в стиле Шеридана по всей стране, у многих французов пропало бы желание играть во франтирёров».

Однако ни американские, ни французские (во время Испанской кампании Первой империи) практики распространения не получили. Теоретически всякого бойца в штатском следовало расстреливать, но Гельмут фон Мольтке, шеф прусского Большого генерального штаба, приказал причислять гвардейцев и мобилей, зачастую просто не имевших униформы, к обычным военнопленным. Даже франтирёры, действующие в составе армейских группировок и носившие хоть какие-то знаки различия, признавались комбатантами.

Тем не менее, французские историки указывают, что несколько тысяч вольных стрелков были казнены. Обычно это происходило по горячим следам, после ожесточённого боя: такое случалось уже во время Седанской битвы и повторялось позднее. Столкнувшись с франтирёрами в уличных схватках за Шатодён, немцы разрушили значительную часть городка. Захваченных стрелков ждал военный трибунал — как на этой картине Альфонса де Нёвиля — как правило, не жалующий «бандитов».

И всё же, большая часть франтирёров благополучно дожила до Франкфуртского мира.

Запоры

Без воды и кондиционера, с лежанками из чемоданов. Россияне пострадали из-за очередного транспортного коллапса.

«У меня ребенок в аэропорту Внуково, должна была прилететь сегодня в Челябинск. Вылет с 23.45. Рейс постоянно переносят. Ребенка не кормят, не поят. За это время авиакомпания "Победа" зачислила всего 100 рублей на напиток. Хотя обязаны первый раз покормить через 4 часа, потом через 6. Когда вылетят, не знаю. Небо опять закрыто. Дочка не выдержала, будем отказываться от билета, 12 часов без сна и еды»,
— рассказывала изданию 74. ru челябинка Ксения.

«Никакой еды нету!!! Какая еда? Лапша сухая?! Стоим на станции Горная, кондер не работает, двери закрыты, подышать не выпускают, дети, животные. Вагона-ресторана нету в поезде».
«9 часов стоим! Нет ни воды, ни питания!! РЖД отправляет к начальнику поезда, начальник слезно спрашивает: "Где взять? Мы в поле стоим! Какое питание? Какая вода? У нас у проводников и лапша закончилась"».

…

Что всегда огорчает в таких видео, так это полное отсутствие наружного патриотизма. Почему никто не говорит:

— Если надо, то будем сидеть всей страной.

Или:

— Наши МИГи сядут в Риге!

А ведь как было бы замечательно, тем более что как общество россияне давно уже согласились и на это, и на многое другое.

Положить несколько сотен тысяч «ненужных людей» (давняя трагедия русской интеллигенции) в агрессивной войне с родственным народом? Легко! Гребите зэков, мобилизуйте бедных — только нас не трогайте.

Довести законодательство до фашистского — без надрыва, по факту — уровня, когда можно посадить любого? Да пожалуйста — не отнимайте только YouTube. Ой, ладно — отнимайте, но в рот не ссыте!.. Буль-буль-буль.

На всё это россияне согласны, но как доходит до личной шкурки — так сразу начинаются такие права человека, что хоть Магна Карту вноси. Мне — мне! мне! — лететь, а вы!..

А какое это «вы»?

Уж явно не «вы» из Владимира Владимировича и его солдат, никак не умеющих закончить двухнедельную СВО. На такое «вы» средний россиянин путинской эпохи никогда не решится.

Не решится он и на «мы» — те самые, при которых всё вышеописанное стало возможным. Поэтому ему остаётся только самое жалкое «вы» — к безвестной аэропортовской барышне или к железнодорожной проводнице.

А что они?

Они ни войну кончить не могут, ни счастливой дороги обеспечить. Это, как оказалось, даже Владимиру Владимировичу не по силам. Так что лучше уж бы россияне на задержки говорили бы: «Да и хуй с ним, с отпуском — нашим парням там сейчас ещё тяжелее!»

Но нет, не говорят — жалуются. Так плохо, когда летние планы срываются из-за военно-политических событий. Вроде, как у тех жителей Мариуполя, что планировали провести лето, а встретили Русскую весну 2022. Но это тот случай, когда «Всей Правды мы не знаем», а кто там сбросил на театр бомбу — особенно.

Поэтому остаётся ругаться с персоналом и ещё сильнее ненавидеть хохлов.

(с)