Кстати

Чего ожидает неподготовленный человек, вскормленный на историях о «коварном Альбионе» и «Севастопольской побудке», от британской армии в Крыму? Он ожидает небольшого, но первоклассно технически оснащённого войска, солдаты в котором «ружей кирпичом не чистят», зато лихо высаживаются на берег, провожаемые гудками парового Королевского флота. Ожидает, что все они, от солдат до генералов, — суровые вояки, прошедшие практику во множестве колониальных конфликтов по всему миру. Что недостаток численности с лихвой восполняется профессионализмом.

А что же он получает на деле?

Главнокомандующий армией последний раз воевал при Веллингтоне, в адъютантах железного герцога. Его офицеры в буквальном смысле купили должности, справедливо полагая теперь их своими. Поэтому, если армию и удавалось вытянуть на какие-нибудь манёвры, то дело сводилось к шагистике. Если только шеф какого-нибудь прославленного полка вообще не разворачивался обратно, оскорблённый соседством с «этими болванами». Единственный эффективный командир высадившейся в Крыму армии в силу своей бедности дослужился к этому моменту лишь до полковника.

Разумеется, что на Чёрное море отправились не войска из колоний — те самые «прокуренные» и «прожаренные», а зелёные сопляки из метрополии: формально лучшее, что было у королевства. Эта плохо подготовленная ко всему, кроме парада, орава не имела ни хорошей обозной службы (её оптимизировали, передав гражданским), ни опыта взаимодействия с собственным флотом — традиционная и забавная особенность для морской державы.

Говоря проще, у британцев не было ни нормальных полевых лагерей, ни походных госпиталей, ни службы снабжения. Зато солдаты и офицеры брали с собой жён и женщин, а генералы — своих штатских приятелей, пожелавших поглядеть на войну. Естественно, что и погрузка, и высадка в Крым происходили с чудовищной бестолковостью и примерным запозданием по всем срокам, всякий раз отставая от французского союзника.

В связи с этим завораживает уверенность британского правительства, отправившего такое войско на Севастополь — одну из двух главных военно-морских баз Российской империи, располагавшей миллионной армией. Как если бы человек с сосулькой бросился колоть огромную, поросшую мхом глыбу, а та возьми… и расколись.

Почему?

Во-первых, потому что, находясь в обороне или безнадёжно перемешавшись в атаке, английские, шотландские и ирландские солдаты умели выстраиваться в «тонкую красную линию» — задача тактически не сложная, зато позволявшая реализовать преимущества нарезных винтовок и просто стрельбы по наполеоновским колоннам царской армии. От офицеров тут требовалась лишь личная храбрость, а с ней в британской армии всё было в порядке.

Во-вторых, все вышеперечисленные ожидания от Великобритании были вполне оправданы Францией. Её генералы прошли суровую школу колониальной войны в Алжире, а французская пехота умела перестраиваться в бою, взаимодействуя с полевой артиллерией и собственным флотом. У французов были маркитанки, фуражиры, палатки и санитарные повозки. На всё это техническое великолепие томми могли лишь облизываться, но главное — французы могли и умели наступать.

Естественно, что именно они и выиграли Крымскую кампанию.

Военно-полевого чуда не произошло: в завершающих боях вокруг Севастополя истощённая потерями, совершенно выдохшаяся британская армия не сыграла даже отвлекающей роли — её солдаты просто отказались вылезать из траншей. Тогда это сочли национальным позором, краснея от галльских насмешек. (До 1917 года оставалось ещё много лет.)

Потом обнаружилось, что Наполеон III переиграл и британских дипломатов, Парижским миром проигнорировав большинство требований Великобритании. Неудивительно, что Восточную войну британцы не любят, вспоминая главным образом об «уникальной кавалерийской атаке» Кардигана (как будто прежде кавалерия не брала батарей, ха).

Какие выводы можно сделать? «Британское хитроумие» часто переоценивали за счёт островного положения и связанной с ним морской силы — это раз; без французского участия Крымский десант закончился бы очень печально (если б вообще начался) — это два.

К сегодняшней дате

Хорошему человеку в историю попасть трудно. Влипнуть — это сколько угодно, достаточно просто выйти на улицу или откровенно поговорить с домочадцами. Но на книжные страницы и в людские сердца попадают главным образом тираны, полководцы и кровопролития. И всё это — усатое, мордатое, блестящее залысинами, уверенное в себе. Читающая публика с равнодушием проходит мимо биографии врача, спасшего множество жизней, но с удовольствием смакует подробности нероновских оргий или наполеоновских походов. Ах, этот серый сюртук — миллион смертей в год, какая прелесть! А приличному человеку — пара абзацев в скучных учебниках.

Вот и Иоганн Генсфляйш цур Ладен цум Гутенберг не надеялся когда-нибудь прочитать свою биографию. Издательств в средневековой Европе было не найти: дикие кабаны случались довольно часто, а вот книга считалась большой редкостью — и вместе с иллюстрациями стоила, как приличный городской дом. Это происходило оттого, что толстые, ленивые монахи не спеша переписывали чужие рукописи, совершенно не думая о читателях, каковых насчитывалось по несколько десятков тысяч на каждое королевство.

Поэтому регулярное чтение мог позволить себе только узкий круг крупных феодалов, цеховых мастеров и епископов. Читать им приходилось на латыни, потому что косные монахи предпочитали религиозные сюжеты, записывать которые позволялось только на языке римско-католического богослужения. Научной, медицинской или военной литературы не наличествовало, через что замедлялся прогресс и умирали люди. Процветали только бедные поэты, находившие где-то средства на переписчиков.

В такой обстановке появился наш скромный герой, родившейся в приличной бюргерской семье из Майнца. Он рос и как-то вырос, после чего уехал в Страсбург, считавшийся одним из самых красивых городов Священной Римской империи. Выучившись на ювелира, Гутенберг шлифовал недорогие камни и металлические зеркала, однако мысли его были заняты совсем другим. Настолько, что предприятие прогорело, оставив Иоганна без работы. Но, освободившись от докучливых покупателей, Гутенберг смог заняться делом всей своей жизни — изобретением книгопечатания.

— В сорок лет жизнь только начинается, — сказал он и открыл экспериментальную типографию, где опробовал металлический шрифт, подвижные литеры и специальные краски. Всё это помещалось под печатный пресс, а затем сушилось и переплеталось, благодаря чему гутенберговская книга набиралась и стоила в десятки раз быстрее и дешевле прежних. Казалось, что перед изобретателем открываются сказочные перспективы. Всерьёз рассчитывая на них, Гутенберг вернулся в родной Майнц и взял кредит у местного ростовщика.

— Напечатаю в полгода две сотни книг по тридцать гульденов за штуку, вмиг разлетятся, — посмеивался Иоганн, глядя на ценники в триста гульденов за Библию. Сняв помещение, он приступил к работе, не думая о дурном и процентах. Напрасно, зря. Покупатели опасливо глядели на слишком низкие цены и опасно новые шрифты.

— Чертовщина какая-то, — говорили они и шли в мясную лавку. Ростовщик же, как это было свойственно людям его профессии, оказался человеком мелочным и жадным. Средств на развитие типографии он не давал, зато о выплатах себе, любимому, напоминал регулярно. Кончилось всё тем, что пришли мрачные люди и опечатали печатный станок Гутенберга, а его самого попросили на выход.

Другой человек оставил бы все надежды и вернулся в Страсбург начищать зеркала, но Иоганн верил в своё открытие. Он нашёл силы, изыскал новые средства, заручился поддержкой майнцских властей и уже после всего этого умер в бедности. Однако его книга — недорогая, массовая, иллюстрированная книга — осталась жить.

Бывшие работники типографии Гутенберга разошлись по Европе, распространяя свет знаний и запах краски. Благодаря книгопечатанию, за несколько десятков лет появилось больше книг, чем оставили после себя предыдущие поколения. Небывалая доступность научных знаний и передовых идей сделала грамотность необходимой всякому современному человеку. И всё это было заслугой Иоганна Гутенберга, который за всю жизнь не выиграл ни одного сражения.

(с)