К освободителям

В Белгородской области задержали военнослужащего, подозреваемого в убийстве мужчины и изнасиловании его жены.

...

Вот.

Вот почему тысячу раз был прав Президент, когда ставил перед вооружёнными силами задачу быстрого, уверенного, упругого, малой кровью, могучим ударом наступления на вражеской, временно оккупированой, исторически российской территорией Украины.

Ведь окажись этот отступившийся два раза боец не на российской земле, разве стал бы он убивать женщину и насиловать мужчину — или наоборот, — а? Разумеется, нет! Он пришёл бы в их дом как освободитель, как носитель вытянутого языка и российской культуры.

— Вот, — сказал бы он, устало ставя к стенке автомат, — вот вы и дождались. Здравствуйте, я русский оккупант, ха-ха. Помните, копипаста была такая. Не помните? Или не хотите вспоминать? Ну, чего ебальники на минус? А?! Встать, блядь, кому сказал!

Ну и т.д., как в тех западных фейках про российских солдат, «наших мальчиков», которые оставили свои калуги и томски, чтобы счастье народам Донбасса принести, но если повезёт, то и дальше. А с оступившимся бойцом надо будет что-то решать.

И решение очевидно: сделанного назад не воротишь (тут прямо как с СВО) и надо смотреть в будущее, как Президент и деды. Вернуть бойцу оружие — и пусть смывает вину ещё чьей-нибудь кровью. А родную армию лучше держать от Родины подальше.

Лучше, если уж по другому в самой планомерной из военных операций не выходит, то пусть на Родине будет вражеская армия: как в Курской области, благополучно пережившей украинское вторжение, но до сих пор не оправившейся от возвращения освободительных войск.

(с)

К мрази

Люди обыкновенно оценивают себя довольно высоко — и это понятно, ведь про окружающих мы твёрдо знаем, что все сволочи, а наши достоинства досконально известны лишь нам самим, — но высшую из самооценок я встретил в тюрьме.

И начать надо с того, что уголовники — имею в виду настоящих подонков, людей с криминальным складом ума, — это вообще-то самые омерзительно жалостливые к себе существа на свете.

Сколько я их видел вблизи? Сотни, во всяком случае, много больше на бумаге — в виде показаний, апелляций, просьб, — и ни разу, ни в молодых, ни в старых не замечено мною было ни грамма раскаяния.

А я — человек наблюдательный.

Зато жалости к себе, любимым — как у тысячи капризных детей на каждого. Да и вся их эта каторжная «культура», всё это сопливо-слезливое «и сизый полетел по лагерям» — что, как ни плачущий гимн самим себе, упырям?

Но я немного отвлёкся на любимую тему, а читатель ждёт наглядного примера, с ноги на ногу переминается читатель, фыркает. Не надо нервничать — уже спешу, пишу. Было это в десятом, кажется, году, я работал с апелляцией осуждённого к высшей мере.

Не старый ещё, крепкий жлоб чуть за пятьдесят: очень бодрый, бойкий, осуждённый «ни за что, по беспределу». Первый крупный срок отсидел за то, что завалил из ружья сожительницу, прямо на глазах её малолетнего сына — второй тоже светил за «бабу».

Было так: мой лисичанский земляк повёл двух молодых коллег обносить богатый дом и в процессе грабежа хозяйку ударили ножом, отчего она истекла кровью. Подельники показывали на жлоба, а он — на чью-то случайность и пристрастие судьи.

Я смотрел на него, добродушно улыбаясь, через решётку, а про себя дивился — ни тени сочувствия, всё только о себе, оклеветанном судом. Наконец, спросил его: за что же вас так судья не возлюбил, почему?

Этот мешок дерьма, по всем документам считавшийся человеком и гражданином, выдержал небольшую паузу и веско сказал:

— Я не последний человек в городе. Убрать хотят накануне выборов.

(с)