К слову

Человеческая душа — потемки, но стены в них нащупать все-таки можно.

Как я уже писал ранее, мой снековый шеф был личностью внешне мало к себе располагающей (если вам, конечно, не нравятся пивные, лысоватые толстяки с плутоватыми глазами) и, как это зачастую бывает, внешность оказалась совсем даже не обманчивой.

Вообще, люди привыкли повторять «не суди книгу по обложке», меняя формулировки, но не саму суть, однако давно уже пора кому-то вступиться за несчастную обложку. Часто ли бывает так, что за какими-нибудь «Все шурупы и винтики СССР: 1950 — 1972» (изд. доп.) скрывается интересный роман?

Люди обыкновенно могут многое сказать о себе внешностью и теми повадками, которые я сейчас важно назову моторикой. И если уж нервного вида гражданин, подозрительно худой до язвы, то и дело барабанит пальцами по поверхности, то стоит рискнуть и довериться обложке.

Вот, а шеф мой выглядел кидалой и говном.

Но однажды — это было во время инспекционной поездки, — он вдруг обратил внимание, что где-то здесь, рядом, на маршруте, лежит его родное село. Заехать, что ли? Нехарактерное сомнение показалось на его лице, обыкновенно неприятно посмеивающимся.

(В Луганске и вообще на Донбассе таких умников хорошо потрошили в 2014 - 2016 гг., наглядно демонстрируя им, как вдруг перестают работать старые правила. В защиту «пацанчиков» и «решал» могу сказать сказать лишь то, что будучи ворами и кидалами, они совершенно не ожидали встретиться с убийцами и садистами.)

В итоге мы заехали, остановились, вышли и шефа действительно узнавали на улице. Какие-то рано состарившиеся мужики, несколько теток. Не скажу, что он расцвел, нет, но переживал момент — и с удовольствием. Так продолжалось минут двадцать, по истечении которых село переместилось в зеркало заднего вида.

Шеф сперва замолчал, думая о чем-то своем, а потом сказал:

— Дааа… Видел? Вот из какой жопы я вылез. Все сбухались.

Лицо его приняло прежнее выражение.

Стоит ли говорить, что впоследствии он попытался кинуть меня на последней зарплате?

Анекдот

Хороший анекдот может многое поведать о человеке, даже если речь идет о великом ученом - таком, например, как Александр фон Гумбольдт. Особенно, если анекдот этот рассказывает Отто фон Бисмарк.

Гумбольдт, как известно, пользовался расположением сразу двух прусских монархов: Фридриха Вильгельма III и его сына Фридриха Вильгельма IV. Последний, будучи монархом способным, но крайне нерешительным, имел своеобразный нюх на людей будущего. Король покровительствовал малоизвестному депутату Бисмарку, выбрал немолодого Гельмута фон Мольтке в адъютанты своему племяннику-кронпринцу и - вот, приглашал к столу нашего ученого.

(Беда была в том, что этот король совершенно не умел пользоваться их талантами, но это уже другая история.)

Со свойственным ему сочетанием добродушной язвительности, в 1870 году Бисмарк вспоминал, как вел себя Гумбольдт при дворе. Рассказ относится к середине пятидесятых годов, когда ученому было уже крепко за восемьдесят и он, конечно, не мог считаться душой общества. Характерно, однако, что король и придворные стоически выдерживали старика, не отличавшегося, кстати сказать, застенчивостью:

У нашего блаженной памяти государя я бывал единственной жертвой искупления, когда Гумбольдт вечером занимал общество по-своему. Он обыкновенно читал вслух, иногда в продолжение целых часов, биографию какого-нибудь французского ученого или архитектора, которая никому не была интересна, кроме него самого. При этом он стоял, бывало, и держал книгу у самой лампы. По временам он выпускал ее из рук для того, чтобы сделать по поводу прочитанного ученое замечание.

Никто не слушал его, но слово все-таки оставалось за ним. Королева вышивала что-то по канве и, конечно, ничего не слышала из его лекции. Король рассматривал картины, гравюры и политипажи – и с шумом перекидывал листы, очевидно, с тайным намерением ничего не слышать. Молодые люди по сторонам и на заднем плане беседовали между собою, нисколько не стесняясь, шептались и, таким образом, заглушали просто его чтение. Но это последнее журчало, не прерываясь, подобно ручью. Герлах, который обыкновенно присутствовал при этом, сидя на своем маленьком круглом стуле, через края которого опускались его толстые ягодицы, спал и храпел, так что король однажды разбудил его и сказал ему: «Герлах, не храпите же!»

Я был его единственным терпеливым слушателем, то есть я молчал, делал вид, будто я слушаю его чтение, и при этом занят был своими собственными мыслями, пока наконец не подавали холодного ужина и белого вина.

Старику бывало очень досадно, если ему нельзя было говорить. Мне помнится, однажды был кто-то, завладевший разговором и именно совершенно естественным образом, так как он умел хорошо рассказывать вещи, которые всех интересовали. Гумбольдт был вне себя. Ворчливо клал он на свою тарелку целую кучу – вот какую – паштета из гусиной печенки, жирного угря, омаровый хвост и других неудобоваримых веществ – целую гору! – удивительно, что только мог съедать этот старик! Когда же он наедался вдоволь, то опять делал попытку овладеть разговором.

«На вершине Попокатепетля, – начинал он. Но это ничего не помогало, рассказчик не давал себя отвлечь от своей темы. – На вершине Попокатепетля… – опять ему не удалось пробиться, рассказчик спокойно продолжал говорить. – На вершине Попокатепетля, три тысячи метров над уровнем моря», – говорил он громким, возбужденным голосом, однако и это ни к чему не привело; рассказчик продолжал говорить по-прежнему, и общество слушало только его. Это было неслыханно – дерзость! С яростью опускался Гумбольдт на свое сиденье и погружался в размышление о неблагодарности человечества даже и при дворе.

Впрочем, в другой раз Бисмарк признал, что в разговоре тет-а-тет старик умел рассказывать прекрасные анекдоты из парижской жизни и эпохи Фридриха Вильгельма III. Пожалуй, будет правильным закончить эту историю крайне злободневной цитатой Гумбольдта: «Столетия — минуты в великом процессе развития человечества. Но восходящая кривая имеет свои понижения, и очень неприятно попасть в момент такого понижения».

Вот уж действительно.