К перчинам

Часто возникает вопрос: «А зачем диктатор имярек ввязался в войну, проиграл её — и умер? Не вернее ли ему было миновать эту стадию и помереть в поздних годах, окружённым внуками и врачами?» Мысль резонная, но совершенно не учитывающая особенностей автократий.

Всякому человеку время от времени свойственно соотносить себя с окружающим пространством, ища подтверждения собственной нужности. Даже законченный подлец, убивший и съевший сорок человек, — и тот старается найти смысл своей жизни.

(И находит, записываясь добровольцем на СВО, вытекая оттуда в новую элиту России.)

То же самое свойственно и подавляющему большинству современных (XIX—ХХ вв.) диктатур. Они всё время ищут оправдания своего существования — и, естественно, находят, потому иначе и быть не может. Без смысла только мухи плодятся и на говно летят.

Диктатура ведь, в изначальном, римском изводе, — это явление чрезвычайное и временное. Вынужденный отход от нормы, вызванный ненормальностью самого положения: Ганнибалом ли у стен, нашествием кимвров и тевтонов — не суть. Современные диктатуры связаны той же логической цепочкой. Они не могут существовать «просто так», им нужно легитимизировать себя, парадоксально сочетая подавление всякого инакомыслия с постоянным обращением к «мнению народа».

(Поэтому Бонапарты прибегали к плебисцитам, фюрер не упразднял рейхстаг, а в РФ до сих пор проводят «выборы».)

Автократии обречены постоянно доказывать свою «нужность». Собственно, уже их рождение оправдано катастрофой, которую они либо призваны были предотвратить, либо исправить. Катастрофа при этом может быть и вполне настоящей, и в значительной степени преувеличенной: главное, чтобы в неё верили массы, потому что без страха в этом деле никуда.

Поэтому любая диктатура начинается с «запечатывания зла». Большевики спасли Россию от раздела интервентами, фашисты предотвратили социалистический мятеж. Даже карикатурный «Папа Док» — и тот защитил Гаити от анархии и «неизвестных» террористов.

Взяв власть, автократия на время уподобляется насытившейся змее. Все силы уходят на «переваривание» прежних институтов и людей, а новых подтверждений легитимности пока что не требуется. Но время идёт, и диктатура вновь ощущает потребность доказать свою нужность. К этому времени политическое поле внутри страны уже истоптано напрочь, все колоски срезаны, и потому фокус внимания смещается на соседей.

(Не стоит забывать и обыкновенном для диктаторов желании лично руководить дипломатией.)

Это логично и неизбежно. Революция осталась в прошлом, дав режиму героический миф. Внутренние враги повержены, экономика подчинена (а если нет — тем хуже для неё), наступает время новых испытаний. И тут уже всё зависит от личных качеств диктатора и общей конъюнктуры. Если бы генералиссимус Сталин руководил страной размером с Румынию или фюрер Гитлер вдруг нашёл общий язык с Америкой, то оттепель переживал бы не Советский Союз, а Третий рейх.

Иначе говоря, это испытание необходимо автократии. Одни режимы переживают войну, костенеют и умирают, другие же — гибнут в борьбе. Но избежать этого почти невозможно: даже убогие африканские диктаторы — и те умудрялись ввязываться в совершенно, вроде бы, ненужные им конфликты с соседями. «Злой рок», так сказать — вроде радиоактивного свойства пропаганды, рано или поздно подчиняющей себе своих создателей.

Ситуация усугубляется и тем, что даже удачный исход не гарантирует ещё «насыщения». Диктаторы ведь тоже люди. Например, говоря теоретически, Муссолини мог бы остановиться на Абиссинии, заполучив своё девятое мая, День победы. Мог, но не смог и полез в Испанию, понеся там совершенно ненужные потери и не добившись главной цели — савойского короля в Мадриде.

Неудача «обнулила» прежний успех, а ведь в автократиях всё так персонализировано — и успехи, и неудачи засчитываются лидеру. Дуче начал отыгрываться, поднимая ставки, — и потерял всё. Так и наш Владимир Владимирович «почему-то» не желает роскошествовать во дворце, а тварит историю.

Никак нельзя усидеть на месте — страшный зуд, нужна «движуха».

(с)