Обширная цитата

- с немаленьким продолжением. Два поста из Арбузариума.



Тома Бюжо происходил из благородной семьи - связав свою жизнь с армейской карьерой, он начал службу в императорской гвардии Наполеона. В 1808 году двадцатичетырехлетний лейтенант принял участие в реализации одного из самых опрометчивых решений Бонапарта: Испанской войне. То, что начиналось как полицейская операция, превратилось в многолетнюю кровопролитную кампанию. Испанское сопротивление поддерживалось британской армией, в лице Артура Уэлсли счастливо обретшей настоящего полководца.

Английский генерал знал сильные и слабые стороны своего воинства, даже не пытаясь копировать "французскую систему", но всецело полагаясь на старый-добрый линейный строй. Он мог позволить подобную "старомодность" благодаря военно-стратегическому парадоксу, сложившемуся на полуострове. Его армии не надо было предпринимать особых усилий - достаточно было "присутствовать", все остальное делали климат и партизаны.

Когда же дело доходило до боя... Слово Бюжо:

Я провел на полуострове семь лет, и за это время мы иногда побеждали англичан в отдельных рейдах и стычках, к которым я, как полевой офицер, имел возможность подготовиться и руководить ими. Однако за всю долгую войну я убедился — к собственному сожалению - в том, что лишь в небольшом количестве генеральных сражений британской армии не удавалось победить нас. Мы почти всегда атаковали противника, не учитывая своего прошлого опыта и не считаясь с тем, что тактика, наилучшим образом подходившая к действиям против одних лишь испанцев, почти неизменно не оправдывала себя, когда перед нами оказывались английские войска.

Англичане обыкновенно занимали хорошие в оборонительном плане позиции, тщательно подобранные и часто расположенные на возвышенности, за гребнем которой они могли укрыть существенную часть своих солдат. После обязательной и привычной канонады в начале операции, в спешке, не разведав позиции, не удостоверившись в том, что местность не допускает боковых или обходных движений, мы маршировали прямо вперед, сразу «ухватывая быка за рога». Когда до английской позиции оставалось примерно тысяча ярдов, рядовые начинали нервничать и волноваться: они начинали обмениваться мнениями, марш становился несколько неуверенным, и порядок в колонне нарушался. Англичане же, молчаливые и бесстрастные, с оружием на изготовку, напоминали высокую красную стену; их вид впечатлял, и особенно в большой степени новичков. Вскоре расстояние начинало сокращаться, в наших рядах раздавались крики: «Да здравствует император! Вперед, в штыки!»

Некоторые из солдат поднимали на мушкетах кивера, быстрый шаг превращался в бег, шеренги начинали смешиваться: волнение становилось бурным, многие начинали стрелять на бегу. И все это время красная шеренга, по-прежнему молчаливая и неподвижная, даже когда мы находились уже в 300 ярдах от нее, как будто бы не замечала накатывающуюся грозу. Контраст был потрясающим. Не один из нас начинал думать о том, что столь долго сдерживаемый противником огонь окажется в итоге губительным. Наш пыл начинал остывать: моральное влияние невозмутимого покоя (столь неотразимое в сражении) на беспорядок, компенсирующий шумом недостающую ему твердость, отягощало наши сердца. И в это мгновение болезненного ожидания английская линия делала четверть оборота, беря мушкеты на «товсь». Неописуемое чувство приковывало к месту многих солдат, останавливавшихся и начинавших беглый огонь.

Ответ врага, одновременно точный, и смертоносный залп поражал нас подобно удару грома. После произведенной им децимации мы отшатывались, теснясь друг к другу, пытаясь перенести удар и восстановить равновесие. Затем троекратное громогласное ура завершало долгое молчание наших противников, и с третьим криком они бросались вперед, заставляя нас отступать в беспорядке. Однако к нашему великому удивлению преследование продолжалось не более нескольких сотен ярдов, после чего со всем спокойствием они возвращались на прежнее место, дожидаться новой атаки. Когда подходили подкрепления, мы редко отказывались от подобной возможности — столь же безуспешно, и с еще более тяжелыми потерями.

...

( Read more... )

Русская моча собаки

- ещё один повод для гордости.




Русский десантник не зря бил чужим кирпичом по собственной голове: тексты у него огонь. Военкор Котенок завистливо хныкает в сторонке.

Но, как говорит наш товарищ комбат: не обошлось без нюансов.

Сразу согласимся с тем, что в российской армии быть обосанным — это почётно. Мы видели разные видео — на СВО писают не только собачки, и не только на снаряды.

Хорошо. Не будем также поднимать вопроса о том, как расценивать ситуацию, в которой Шарик ссыт на боевое знамя с ликом святого и советской звездой.

(Считать ли его тогда освящённым или зашкваренным? Смутятся ли бойцы, многие из которых пришли в зону СВО из другой зоны?)

Но как понимать вот это? Русский десантник заявляет, что переведёт сейчас с собачьего на украинский и… пишет на русском, пусть и кондовом, языке.

Что это, глупость или измена?

Предлагаю военкоровскому сообществу и всему люду воровскому — короче, лучшим людям России — разобраться с этим высерком в собственных рядах.

(с)