Рассуждения о кампании Двенадцатого года

Существует известное мнение, будто бы дураки совершают дурацкие ошибки, а великие люди — нет. Ошибки последних будто бы состоят из совсем другой материи. Смеяться над ними нельзя, позволительно лишь обсуждать — да и то с придыханием.

Справедливо ли это? Ничуть, ведь ошибка дурака зачастую приносит вред только ему да нескольким людям подле, а вот когда в лужу садится великий человек, то во все стороны летят кровавые брызги.

Возьмём за образец бонапартовский поход 1812 года. Император Наполеон, кумир всех бедных студентов и недооценённых гениев, поставил перед собой задачу принудить Россию к соблюдению континентальной блокады, а говоря шире — вернуть Александра I в Тильзит, где царь был ещё сущей курочкой.
( Read more... )

Поучительная история о маркетинге

- случившаяся со мною шестнадцать мальчишеских лет назад/

Однажды меня попросили уйти из суда. А я такой человек, что если меня просят, да еще деликатно («Заявление на стол!»), то отказать никому не могу.

И я ушел, но поскольку мне тогда надо было кушать куриные грудки и вообще мясо, то естественным образом встал вопрос поиска работы. А еще мне хотелось доказать отцу, что-де могу (пускай и нет, не мог).

Сперва искал что-то профессиональное, но после того, как мне предложили позицию главного юриста в одном издательстве, с правом заключения договоров на двести газетных ларей и конкурентной зп в 1600 грн по ценам 2010 года, я решил уйти в дистрибуцию.

Говоря предметно: крупно торговать мелкой семечкой, в дальнейшем именуемой «снековой группой». 

Опыта у меня не было, зато имелась машина-зверь: роскошный американский форд «Скорпион» немецкой сборки. Полный фарш, в масле (в смысле, оно из него капало).

Походив на собеседования в частный сектор, я понял, что все хотят одного: купить у меня ручку и чтоб соискатель пришел с опытом. Ручку я еще кое-как продавал (после первого «собеса» это было уже совсем легко), но опыта у меня не прибавлялось, да и многих почему-то смущало мое предыдущее место работы.

В итоге я нашел частного предпринимателя: респектабельного донбасского джентельмена с повадками выгнанного за взятки гаишника (для этого, конечно, надо было постараться). У него было круглое, мучнистое лицо с бегающими глазами — он выдал мне «направление» и лист А4 с нашей дистрибуцией.

Торговали мы преимущественно семечкой. Она была разная, чаще всего жареная и нечищенная, с совершено омерзительным дизайном упаковки и названиями вроде «Козацкая» или «Мужику к пивку». Кроме того, неизвестно по каким причинам в лист товаров входили пальчиковые батарейки. Их никогда не покупали, что, видимо, было правильным решением.

Малые партии товара, расфасованного в несколько ящиков, я возил в багажнике. Он пах, осыпался и неприятно шуршал на поворотах, но это не могло остановить моего молодого задора. Я рвался вперед, желая сделать блестящую карьеру в снековом бизнесе.

Навигаторов тогда еще не было и мне приходилось ездить по картам и указателям. Это не привело к трагедии лишь потому, что я никогда ими не пользовался, всякий раз узнавая дорогу у местных. Разговоры мне удавались легко, а вот продажи — плохо. Товар откровенно не хотели брать.

Почему? Потому что какие-то негодяи давно уже наладили поставки другого, более известного продукта, и теперь мои семечки оказались на положении лишних людей в русской интеллигенции. Они были — были, да, но их было «не надо». Трагедия, да и только.

Наконец, и мне улыбнулась удача. Все глубже заезжая в Луганскую область, я набрел на поселок такого уже городского типа, что в нем присели даже мои батарейки. Из культурной программы там был, кажется, только облупленный Ильич.

В уютно темном кафе на меня, как на головастика, с равнодушием жабы смотрела продавщица, она же хозяйка: не прерываемый ничем, я вел дело к заключению лучшей сделки в своей карьере. 

И все случилось. 

Она взяла по десятке пробных и тех, и этих, и которыми я думал травить крыс в подвале будущей тещи. А кто бы не взял, когда я так убедительно говорил про новые возможности и «растущую фирму», с потенциальными поставками по скидкам?

Пообещав вернуться, я уехал и дома, за ужином, долго рассказывал невесте о преимуществах агрессивной маркетинговой политики, не боящейся рисковать входом на новые рынки. Затем пробежало еще два дня, а на третий я приехал обратно.

Не меняя ни лица, ни голоса, хозяйка салуна коротко объяснила, что семечки наши — полный шлак, каким не людей к пиву угощать, а свиньям в отруби добавлять. И что дел она с нами больше иметь не желает. Да, даже и с батарейками. Слово «хуйня» было произнесено более одного раза.

Потрясенный, я отправился на базу и общо пересказал разговор шефу. Выслушал меня, он проницательно посмотрел в окно полуподвального помещения (он же склад) и с обезоруживавшей откровенностью ответил:

— Да, товар у нас говно.

Так я перешел со снеков на «молочку».

Кстати

Лучшие люди России и мира говорят сейчас, что нападение США и Израиля на Иран — это грубое нарушение норм международного права.

Правильно говорят. Напали, взорвали, убили — без объявления войны, на рассвете. И теперь хотят сменить режим, а иначе — смерть. Знаете, кто так поступал? Гитлер.

Но даже фюрер не угрожал полностью уничтожить вражеские армии, ограничиваясь полутайным «приказом о комиссарах», а президент Трамп грозит, паразит.

Вот как говорят. Но когда так говорят люди, поддержавшие российскую СВО, то это выглядит понятным и логичным. Они, так сказать, имеют на это моральное право.

Огорчает другое — когда о попрании современных норм заявляют представители иранской теократии. От этого прямо на сердце становится тяжело. Ну что это за сопли в седые бороды?

Противно слушать, просто стыдно за фундаментализм — между прочим, лучший из режимов в старенькой Civilization II (моей любимой в серии, потому что ее не касался Сид Мейер). Вы чего, муллы и стражи?!

Столько лет лепить государство по лекалам местного VIII века, с Дар аль-Харб — «землей войны», где живут «неверные», с которыми надо вести постоянную войну, изредка прерываясь на покушать и переварить, — и теперь так раскиснуть.

Какое нарушение «норм»? Все нормально — с вами поступают в рамках вашей же картины мира, только куда гуманнее. Когда тем октябрем проиранские герои резали женщин и детей, они не вспоминали о принципах международного права.

Что теперь-то? Смело сгорайте в пламени «священной войны». Не надо уподобляться россиянам, оставайтесь суровыми мужиками, приходящими в ужас при виде распущенных женских волос. Наслаждайтесь процессом.

Об уверенности

Вопреки довольно распространённому представлению, в 1870 году Франция отправлялась на войну в Германию, счастливо ожидая убедительной победы. Такая оценка, чрезвычайно распространённая как в гражданских, так и в военных кругах, основывалась на ряде реальных и ложных предпосылок. К первым можно отнести военную историю Второй империи, будто бы возродившую дух «великого Наполеона» в эпоху железных дорог и паровых броненосцев. «Где противник? Покажите нам его, а там разберёмся!» — с таким девизом армия начинала всякую кампанию.

Всякий раз ничего не было готово, но способность французов к импровизациям позволяла быстро исправить положение. Вызывавшее у британцев зависть оснащение наполеоновских войск в Крыму стало результатом почти что хаотических усилий, а непродолжительный поход в Италии обернулся логистическим кошмаром: войска прибывали на театр военных действий совершенно перемешавшимися. Не лучшим образом были организованы и экспедиции в Китай, однако же французы выходили победителями.

Мексика стала первым предупреждением о том, что удача не всегда будет сопутствовать смелым. Ещё большее впечатление произвела Семинедельная война, закончившаяся триумфальным успехом прусского оружия. Но французы не столько занервничали, сколько возмутились: «кабинетный стратег» Мольтке явно откусил больше, чем мог проглотить. Обнаглевшую Пруссию надо было проучить, заодно расколотив только что провозглашённый Северогерманский союз.

Наполеон III и его генералы не затруднились отыскать секрет быстрых побед Пруссии: винтовка Дрейзе и всеобщая воинская повинность.

Могла ли Франция добиться того же? Это не вызывало ни малейших сомнений. Военная реформа маршала Ньеля позволила вооружить новейшими винтовками Шасспо, во всём превосходящими разработанное ещё в сороковые прусское стрелковое оружие, миллион человек. Миллион — численность, которой императору и его маршалу удалось добиться за счёт создания французского аналога ландвера — мобилей.

К тому же у Франции имелось кое-что ещё: флот, техническое состояние которого отчасти превосходило Королевский, а также секретное оружие — митральезы. Располагая тремястами тысячами профессиональных, опытных солдат и ещё семьюстами тысячами подготовленных призывников, возглавлять которых должны были прошедшие Алжир, Крым, Ломбардию, бравшие Пекин полководцы, император Наполеон III и его министры полагали предстоящее (и неизбежное для них) столкновение с Пруссией грандиозной, но заведомо очевидной военной игрой. Это была вторая предпосылка для оптимизма.

Третья заключалась в том, что Франция, по всей видимости, не осталась бы одинокой. Австрийцы в лице победителя Италии в войне 1866 года эрцгерцога Альбрехта обсуждали с французами стратегию будущей войны. В Вене недвусмысленно обещали выступить сразу после того, как наполеоновские войска вступят в Южную Германию — сперва дипломатически, как «посредники», а затем и силами всей армии. Колебалась Италия, надеявшаяся получить из рук Наполеона вожделенный Рим, а вот Дания прямо пообещала всемерную поддержку, ожидая лишь прибытия французского флота.

Были, конечно, и те, кто предупреждал о возможностях прусского Генерального штаба, его способности управлять армиями, организовывать мобилизацию. Но подавляющее большинство французов совершенно не впечатлил немецкий военный дуализм, позволявший командующему армией опираться на своего начальника штаба, находившегося также (и прежде всего) в подчинении у фон Мольтке, который и определял общую стратегию. Это казалось несовместимым с ролью полководца в войне, так что у французов, как впрочем и везде, начальник штаба оставался «просто писарем», на манер Бертье у первого Бонапарта.

Худшие из пессимистов опасались политической благонадёжности призывников и перепадов общественного мнения в том случае, если армии, разворачивающейся на восточной границе, придётся обороняться в первые недели войны. Тем будет лучше, возражали им оптимисты, пусть враг попробует отбросить четыреста тысяч умелых солдат, засевших на холмах со своими превосходными винтовками: легче будет наступать потом на Берлин.